Как получилось, что старинный и, наверное, самый элегантный знак пунктуации стал маркером нейротекста? Попробуем разобраться.

—.—

Длинное тире с недавних пор — чуть ли не главная улика при разоблачении нейрописанины. Дескать, всякий, кто знает, как и где его ставить, отдал свои литературные экзерсисы на откуп ИИшке и вообще занимается самым постыдным мухлежом.

А ведь когда-то всё было ровно наоборот. Последние десятилетия — от начала повальной компьютеризации до эры умных гаджетов — умение обращаться с тире было знаком утончённой, почти аристократичной грамотности и чудовищной начитанности. А эпохи назад тире было целым микрокосмом: таинственный знак, который, как Ковчег Завета, таил в себе самые разные смыслы, чувства, переживания. И да, холивары вокруг него разворачивались уже тогда.

Длинная история длинного тире

Тире с нами давно. Считается, что его прародитель — знак под названием virgula plana, «плоский жезл», он же «---». Ввёл его в оборот итальянский магистр риторики XII века Бонкомпаньо да Синья. Сеньор Бонкомпаньо положил немало сил на то, чтобы превратить письмо в отдельный род искусства, и его, видимо, дико раздражало, что современники изгалялись над пунктуацией как могли, лепя отсебятину.

“Письма Бонкомпаньо де Синья”. Источник.

В итоге магистр собрал собственную систему знаков препинания, подарившую нам косую и горизонтальную чёрточки. Вторая работала скорее как точка в конце предложения — и вполне могла послужить, пардоньте за каламбур, отправной точкой для всей дальнейшей эволюции тире. А ещё Бонкомпаньо, вероятно, подарил миру запятую: в его системе она выглядела как обычный слеш «/» и звалась virgula suspensiva, «жезл приподнятый», — та самая косая чёрточка.

Кстати, сеньор Бонкомпаньо, как и прочие обитатели солнечной Италии, был нрава весёлого и заслужил репутацию средневекового пранкстера. Даже его знаки препинания — своеобразный розыгрыш. Дело в том, что virgula буквально значит «жезл», «палочка». Хочешь сделать паузу и затем продолжить писать дальше — берёшь «жезл приподнятый». Мысль закончена и дело сделано — «жезл» опускается. Неприличные аллюзии трудно не заметить: чувство юмора Бонкомпаньо не уступает юмору его весёлого земляка и современника Джованни Боккаччо.

Копия Boncompagni: Rhetorica antiqua из коллекции Баварской государственной библиотеки. Источник..

Дальше прототире несколько столетий сиротливо скиталось по страницам фолиантов — пока Гутенберг не устроил печатную революцию. Как пишет исследователь Кит Хьюстон в книге «Тёмные личности: тайная жизнь знаков препинания, символов и других типографских знаков», в наборную матрицу тире всё-таки просочилось. Вот только никто толком не понимал, что с ним делать, — и именно эта неопределённость сделала его одним из самых популярных и, чего уж там, самых злоупотребляемых знаков препинания западной литературы.

Английское имя em dash тире получило от типографской единицы em. По габаритам она примерно совпадала с высотой и шириной заглавной буквы «M». Чтобы текст выглядел однородно, каждый символ должен был умещаться в так называемый «квадрант М» — рамку предельных размеров для данного шрифта и кегля. Тире, естественно, тоже.

Буква «М» в различных старинных шрифтах. Источник. Источник.

Источник.

Настоящий бум тире пришёлся на золотой век английской драматургии. В 1588 году Морис Киффин перевёл на английский «Андрию» Публия Теренция, и пьеса ушла в печать к издателю Томасу Исту. Тире там работало не только как пунктуация, но и как ремарка для актёра: незаконченность, пауза, внезапно оборванная реплика.

Так на письме закрепился приём апозиопезы — речь обрывается на полуслове, — и он очень полюбился Вильяму нашему Шекспиру. В «Короле Лире» реплики пестрят тире: здесь персонаж потерял мысль, тут взял мхатовскую паузу, там отвлёкся или был ошеломлён эмоциями. То же самое в «Генрихе IV», в «Отелло» и в прочих пиесах великого Барда.

Копия «Отелло» 1622 года издания. Ну любил Шекспир тире, что тут поделать.
Источник.

Следующего всплеска популярности «тирешка» дождётся в XVIII веке — с выходом «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна. Книга странная и местами попросту непостижимая: по большей части это поток сознания главного героя, опередивший находки Пруста и Джойса почти на два столетия.

Тире в этом потоке — спасительные зацепки: чтобы читатель не ошизел от лавины мыслей и мог более-менее безопасно для психики перебираться от одной идеи Тристрама к другой. Стерн, кстати, мог вдохновиться «Опытом о человеческом разумении» Джона Локка — тот одним из первых взялся препарировать сознание и постулировал, что вся его сложность вырастает из мириад простых идей и ощущений.

Первый метаиронист в истории, Лоуренс Стерн. Источник.

«Тристрам Шенди» стал абсолютным хитом: как минимум 12 750 копий были проданы при жизни автора — без шуток, «Гарри Поттер» своего времени. Стерн проснулся суперзвездой, а книгу расхватывали так, что ему пришлось от руки подписать больше 10 000 экземпляров — иначе было не остановить пиратов, под шумок выбрасывавших контрафактных «Тристрамов» на европейские букинистические прилавки без всяких отчислений.

Иллюстрация из “Тристрама Шенди”. Эта сцена описывает хобби-хорсинг. Источник.

Метамодернистский «Тристрам» повлиял на поколения писателей, особенно английских. Приёмы с тире они впитывали уже подсознательно: смена мысли, перебивающие друг друга персонажи, внезапное озарение рассказчика.

Так и началось победоносное турне длинного тире по страницам бесчисленных шедевров. В диккенсовском «Оливере Твисте» одно тире приходится на каждые 224 слова. В «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте — уже на каждые 90. А Эмили Дикинсон в своих стихах ставила тире чуть ли не чаще, чем писала сами слова: редакторам пришлось изрядно повозиться, и из полутора тысяч авторских тире в осовремененной редакции уцелело ровно 52.

Любопытная деталь: в западной типографике тире не принято отбивать пробелами. Логика простая — знак и так длинный, он занимает всю ширину «квадранта М», куда ещё отступы. Так тире и осталось стиснутым между двумя словами. Аукнется эта особенность уже в ЛЛМ.

ИИшки учатся писать

С бумом языковых моделей юзеры всё чаще стали замечать, что нейронки грешат длинными тире. Причём мозолили глаза они так, что в обиход пошли «ГПТшное тире» и «ИИшное тире». И каждый, кто знал комбинацию Alt + 0151, автоматически попадал под подозрение в мухлеже с нейронкой.

Причина, по которой ЛЛМ неровно дышат в сторону тире, довольно банальна: они учились на миллионах книг, газет, публикаций, постов и твитов. Anthropic ради “Panama Project” буквально распотрошила миллионы бумажных фолиантов ради так называемого деструктивного сканирования: страницы аккуратно отделяли от переплёта и прогоняли через обычный сканер.

Самодельный аппарат для автоматического сканирования книг. Примечательнго, что сами книги не обязательно уничтожать — просто для бережного сканирования нужно больше времени. Источник.

Правда, на корм моделям пошли и электронные книги, по большей части спираченные, — отсюда и судебная тяжба. Обучение на книгах суд подвёл под fair use, а вот использование пиратской библиотеки — нет. В итоге компании, породившей Claude, пришлось выложить полтора миллиарда долларов компенсации пострадавшим авторам.

Но почему модель продолжает ставить длинное тире, даже когда её прямо просят этого не делать? Вероятно, потому что инструкция «не используй длинное тире» не создаёт жёсткого правила в коде, а лишь меняет вероятности следующего токена. В определённых синтаксических позициях у модели изначально очень сильный перевес в пользу тире — и запрет «ни-ни, ни в коем случае» порой проигрывает привычному паттерну.

А поскольку учились нейронки преимущественно на англоязычных текстах, свои паттерны они потащили и в другие языки. Отсюда привычное британцу или американцу тире, упирающееся боками в два соседних слова без всяких отступов, — то самое тире, что режет глаз русскоязычному читателю.

Тире(кс)

Вот такими извилисто длинными путями тире проделало долгую одиссею: из средневековых фолиантов в тренировочные датасеты огромных языковых моделей. И в этой преемственности всё-таки есть что-то волшебное. Ну и конечно не стоит забывать, что присутствие длинной черточки — совсем не обязательно выдает почерк нейронки. В конце концов это они научились у нас, а тире просто очень выразительная единица письма.