В столовой — бывшей монастырской трапезной, мрачном сводчатом зале, народу было много, и я подсел к двум пенсионерам, не спеша вкушавшим капустные котлеты, которые они запивали кефиром. Один из них сердито говорил другому:

— Мудрят все!.. Вон вчера в газете написали, что умники какие‑то воду варили до тех пор, пока не получилась вода, да совсем на воду не похожая — клейкая, тягучая, на морозе не замерзает, и вкус кислый. Вот ты мне и скажи — на кой она нужна мне, вода такая, чтоб ни напиться, ни умыться! Глупости одни да деньгам народным сплошной перевод…

Я доел свою яичницу, вышел на улицу и направился к Разгуляю, и все думал, что хорошо бы посмотреть на воду, которая хоть и вода, да не мерзнет на морозе, тянется, клейкая, а на вкус кислая.

Аркадий и Георгий Вайнеры, «Визит к Минотавру» (1971–1972)

Любой, кто читал Вайнеров, наверняка натыкался на этот юмористический эпизод, в котором следователь Тихонов выслушивает в столовой брюзжание пенсионера над капустными котлетами. Я счел эту сценку мимоходной зарисовкой того, во что превращается передовая наука в изложении журналиста и восприятии обывателя. Эпизод там ещё забавно перекликался с сюжетом и дал название всей главе — «Кислая вода лжи». Каково же было мое удивление, когда позже я узнал, что за столовой байкой о «варёной кислой воде» прячется не сочиненная, а реальная сенсация тех лет, в которой сплелись научная драма, паника мирового уровня, чуть было не геополитическая гонка на серьезных щах.

В начале шестидесятых, в Костромском технологическом институте, Коля Федякин занимался чрезвычайно увлекательным занятием: загонял водяной пар в кварцевые капилляры толщиной с человеческий волос. Казалось бы, ну что может пойти не так? Вскоре выяснилось, что таки да, может. Через пару недель после конденсации в капилляре, наполненном водой, образовывался слой непонятно чего, тяжелый и тягучий. Это прозрачная подозрительная субстанция, похожая на воду, но вязкая, как сироп, замерзала при минус сорока и кипела при ста пятидесяти. Да и при замерзании совсем не походила на воду. Вода при превращении в лёд расширяется, чем доставляет неприятности трубам, дорогам и бутылкам в морозилке. Аномальная — наоборот, становилась только плотнее.

Федякин решил, что «открытие, сделанное в Костроме» звучит как‑то несолидно, и обратился в Москву, к Дерягину, члену‑корреспонденту, спецу по коллоидам. Дерягин ухватил идею за жабры и довольно быстро пришёл к выводу, что никакой ошибки в эксперименте нет, это тоже вода, просто другая, полимеризованная. Молекулы водички под действием стенок капилляра почему‑то комковались, образуя вязкую жижу.

К середине шестидесятых советские журналы уже публиковали результаты исследования коллоидной воды. Западные же ученые познакомились с открытием только в Ноттингеме, через несколько лет, на конференции, куда Дерягин приехал лично, с докладом об «аномальной воде». Название получилось удачным. Потому что если вода в капиллярах ведёт себя странно, лучше сразу предупредить об этом коллег.

Западный научный мир поначалу отнёсся к новостям из‑за железного занавеса об открытии новой воды со здоровым скепсисом. Но в 1969-м Липпинкотт с коллегами опубликовал в Science результаты спектроскопического анализа и официально ввёл в оборот термин «polywater», «поливода». Структура, сообщил он, «не принадлежит ни одному известному веществу»: молекулы воды каким‑то образом состыковывались в плотные соты.

И понеслась вода по трубам...

Американская пресса быстро разогнала истерику в лучших традициях холодной войны. Советский Союз уже научился делать новую воду, писали с надрывом обозреватели, а Соединённые Штаты, как всегда, отстают — сначала в космосе, теперь на Земле. Точнее, в воде. Шумиха явно принимала политический окрас и становилась предметом подковерных интриг в Конгрессе. Термин «polywater gap», “отставание в поливоде”, звучал в выступлениях официальных лиц всё чаще. Кто его знает, вдруг противник уже научился управлять водой? Ведь так можно корабли и подлодки обездвиживать, превращая воду вокруг них в кисель. Представители Пентагона выражали глубокую обеспокоенность новым отставанием, управление военно‑морских исследований собрало симпозиум, а ARPA принялась раздавать гранты на получение поливоды для исследований в промышленных количествах. Явно затевалась новая гонка. На этот раз не ядерная и не лунная, а за аномальную воду.

Физик Донахоу направил в Nature письмо, в котором заявил: «Я считаю этот водный полимер самым опасным веществом на Земле и предлагаю обращаться с ним как со смертельным вирусом, пока не будет доказана его безопасность». Объяснил он свои опасения так — если полимер стабильнее жидкой воды, при определенных условиях он может расти в ней. Достаточно, чтобы неосторожный лаборант слил образец в канализацию, и вещество, пройдя очистные сооружения, доберется до открытых водоемов, а позже может попасть в моря и океаны. Неуправляемая полимеризация земной воды, писал он, превратит планету в подобие Венеры.

Кто‑то в популярных статьях сослался на вышедший шестью годами ранее роман фантаста Воннегута «Колыбель для кошки», где некий кристаллоид «лёд‑девять» самопроизвольно рос и превращал всю воду планеты в себя. В очередной раз фантастика описала подобное вещество раньше, писали тогда, чем его открыли ученые. И в глазах миллионов читателей «поливода» превратилась именно в такой воннегутовский «лёд‑девять», вырвавшийся на свободу из сумрачных советских лабораторий.

Ученые при этом вовсе не были слепыми фанатиками, поддавшимися всеобщей истерии, с первого же дня они искали в поливоде подвох. Разобраться на месте мешала банальная нехватка образцов. Поливоды получались буквально микрограммы, и собрать этот жидкий эксклюзив хотя бы в объеме одной пипетки было задачей на годы труда. Аналитическая химия конца шестидесятых перед такими объемами пасовала. И дело даже не в том, что никто не догадался проверить чистоту — проверять её было физически нечем. Фоновые следы примесей, видимых в ИК‑спектре, объясняли новыми связями в полимерной воде. Да, и примеси и аномальная структура вещества дают похожую картинку в ИК‑спектре, вот только второе предположение сулит Нобелевку, или гранты, или славу, а первое не стоит ничего.

К тому же идея идеальнейшим образом легла на фундаментальную, трижды проверенную теорию Дерягина о том, что структура жидкости у поверхности изменена. И если тонкая пленка у стенок и поверхности ведет себя аномально, почему бы воде в капилляре не перестроиться целиком? Самая живучая научная ересь всегда произрастает из правильных идей, прикрываясь ими как щитом, ведь сомневаться в поливоде в тот момент означало сомневаться в поверхностном натяжении.

Неприятности для поливоды пришли с приборами нового поколения. В 1970-м Bell Labs зарядил образцы в масс‑спектрометр и электронный микрозонд. Вместо революционной физики в анализах обнаружилась грязь: от двадцати до шестидесяти процентов натрия, калий, хлориды и сульфаты. А в 1971-м 29-летний Руссо цинично добил «открытие» — отбегав матч в гандбол, он вернулся в лабораторию, отжал пот с футболки, выпарил его и снял спектр. Спектр лактата натрия из человеческого пота совпал со спектром поливоды тютелька в тютельку. В капиллярах выпадала не новая форма материи, а винегрет из выщелоченного кварца и органики. Руссо оставалось лишь резюмировать: «Эта ваша поливода состоит из 1% воображения и 99% пота».

Разоблачение наступило не сразу. Многие сомневались, перепроверяли, спорили — уж слишком сильно был раскручен маховик ажиотажа, распределения средств на исследования, азарта и страха перед всемирной катастрофой. В июне 1973-го Popular Science даже успел напечатать статью «как приготовить поливоду дома». А через два месяца после этого Nature опубликовал письмо Дерягина, где тот объяснил, что виноваты примеси, а не вымышленные полимерные молекулы воды. И в 1974-м вышел подробный аналитический разбор состава образцов: кремний, органика, твердые частицы по всему объему. При тщательно отмытой лабораторной посуде никакой слой поливоды не образовывался. Именно так поступают настоящие ученые — не обвиняют консерваторов и недоброжелателей, не дают скандальные интервью, не основывают секты свидетелей аномальной воды. Все ошибаются. Он ошибся, перепроверил данные другими инструментами, публично признал свою ошибку и сам же поставил точку в этой истории.

Сравните это с историей Жака Бенвениста, истового гомеопата, который пятнадцать лет спустя, 30 июня 1988 года, опубликовал в том же Nature статью о «памяти воды»: раствор антител, разведенный до полного отсутствия молекул, якобы сохранял биологическую активность. Научное сообщество после многочисленных контрольных опытов заключило, что «гипотеза, что вода хранит память о растворенных веществах, столь же не нужна, сколь и фантастична». Бенвенист статью не отозвал. Он встал в позу обиженного гения и до самой смерти доказывал, что его преследуют ортодоксы.

А в 1989 году, пока Франция ещё спорила о памяти воды, Аллан Чумак в передаче «Это вы можете» заявил о способности заряжать воду. К осени полстраны ставило трехлитровые банки перед экраном, а у киосков «Союзпечати» выстраивались очереди за газетой «Вечерняя Москва», которую он тоже «зарядил». Признавать там и вовсе было нечего: ритуал успешно продавался, научная ценность никого не интересовала.

Ученые действительно долго возились с водой и сварили пшик. Вот только бурчащий вайнеровский дед уверял, что ученые страдают ерундой и переводят народные деньги. А ученые в это время двигали науку вперед, ошибались, проверяли, и в итоге пришли к истине. Роман Вайнеров писался в начале семидесятых — на пике мировой сенсации и за год до покаянного письма Дерягина. Кстати, воду не варили, и «кислой» она не была — то ли вымышленный корреспондент настрочил в газете отсебятину, то ли пенсионер из столовки все напутал. Проклятые годы!