Привет, Хабр! Я Дарья Ярвиц, медицинский журналист, а герой статьи — российский биоинформатик, кандидат биологических наук Богдан Кириллов. Мы записали это интервью в 2024 году и обновили специально для Хабра в 2026. Богдан рассказывает о редактуре ДНК на уровне букв, чем плоха биоэтика и зачем собирать гения в пробирке.

Как становятся биоинформатиками

Я закончил бакалавриат университета ИТМО, направление техническая физика, специальность теплофизика. Какое‑то время занимался радиаторами и системами охлаждения для радиоустройств. В конце третьего курса ради интереса сдал экзамен и поступил в Институт биоинформатики в Питере. Проучился там полгода и бросил: не смог совмещать с работой и написанием диплома. Но мне понравилась биоинформатика, поэтому после окончания бакалавриата я поступил в магистратуру Высшей школы экономики на программу «Анализ данных в биологии и медицине». В Вышке проучился год, потом перевёлся в Сколтех на программу «Наука о жизни». На втором курсе магистратуры Сколтеха сгонял в США, а потом поступил в аспирантуру в Сколтехе. Закончил её, защитился, и вот мы здесь. 

Заграница не может меня себе позволить

В 2018–2019 годах я стажировался в США в Национальном центре биотехнологической информации (НЦБИ), в лаборатории Евгения Кунина. Занимался поиском островков защиты в бактериальных геномах — это участки, кодирующие разные виды бактериальных защитных систем. Частные случаи островков защиты — иммунная система CRISPR (о ней дальше), различные виды антибиотикорезистентности, система рестрикции‑модификации. 

Получал и другие предложения поработать за границей. Отказался, потому что хотел закончить проекты, над которыми работал в России. Я рад, что не уехал тогда, и сейчас уезжать не хочу, тем более, что заграница просто не может меня себе позволить. Научная работа на Западе сосёт по деньгам: с учетом уровня цен, в России я получаю гораздо больше, чем получал бы в США, хотя зарплата у меня не сильно высокая. 

Существует распространенный миф, что российская наука и образование выживали на западные гранты, которые кончились. Это полная чушь, а вот правда: НИКАКИХ западных грантов для российских учёных не существовало в природе. Западные деньги могли получить руководители проектов, аффилированные с кем‑то на Западе, или участники совместных грантовых программ, где была российская и иностранная часть. Да, когда‑то давно был фонд Сороса, но это мифические деньги, которые я в своей окрестности и близко не видел. Даже за иностранные стажировки и длительные командировки платит в 99% случаев российская сторона.

Я стажировался в США на деньги Сколтеха. Они заплатили за дорогу и они же платили стипендию. Стипендия была такая же, как НЦБИ платят своим PhD‑студентам — 2500 долларов в месяц. Это уровень бедности. Бомж, который живёт на пособие плюс побирается, зарабатывает сильно больше любого PhD студента НЦБИ. Это всё, что нужно знать о научной работе там. 

Сейчас у меня есть PhD и я могу претендовать на более интересные зарплаты. Но 3–5 тысяч долларов в месяц в Вашингтоне — это сильно меньше, чем эквивалент 2–3 тысяч долларов в Москве. Чисто из‑за разницы общего уровня цен, состояния инфраструктуры, доступности медицины и других плюшек.

Мне комфортно жить в России и я люблю свою страну. Считаю правильным высказывание Фрица Габера, нобелевского лауреата по химии 1918 года: «В мирное время учёный принадлежит человечеству, а в военное — своей стране». Тем не менее международный опыт полезен: нужно брать от мира лучшее для процветания русской науки.

Чем занимается биоинформатик

Разберёмся на примере. Допустим, мы хотим секвенировать ДНК. Мы берём биологический материал, извлекаем из него ДНК, готовим пробу и засовываем в секвенатор. Из секвенатора получаем данные — последовательности ДНК в текстовом виде. Последовательность ДНК — строка, где буквами закодированы одиночные компоненты большой молекулы ДНК, нуклеотиды. Всего букв в ДНК может быть четыре — A (аденин), T (тимин), G (гуанин) и C (цитозин). В молекуле РНК тимин заменяется на U (урацил), но по конвенции, принятой между учеными, чаще всего пишут тоже T. 

Всё, что происходит до получения данных — это не биоинформатика. Всё, что происходит после получения данных и до формирования биологических выводов из данных — это биоинформатика и вычислительная биология. 

Есть два аспекта нашей специальности: вычислительная биология и биоинформатика. За рубежом их часто разделяют, а у нас преподают вместе — это более логично. 

Учёные‑биоинформатики занимаются анализом биологических данных, разрабатывают прикладной софт и делают пайплайны — скрипты для последовательного запуска разных программ с нужными параметрами, которые пошагово обрабатывают данные. Вычислительные биологи придумывают алгоритмы для обработки данных, строят математические модели биологических и медицинских объектов и обучают искусственные интеллекты. 

У биоинформатиков более выражена айтишная и инженерная компонента — работа с суперкомпьютерами, разработка программного обеспечения, а вычислительный биолог более биолог и математик, нежели информатик. Тем не менее надо уметь это всё. 

Допустим, нужно получить информацию о том, чем вызвана генетическая болезнь конкретного пациента. Биоинформатик получает данные о ДНК, проводит проверку качества с помощью одной программы (разработанной вычислительными биологами), затем собирает геном с помощью другой программы (разработанной вычислительными биологами), после этого находит варианты, которые уникальны для этого конкретного человека с помощью третьей (разработанной вычислительными биологами), потом берет варианты и сравнивает их с базой данных болезнетворных вариантов, собираемой и поддерживаемой другими биоинформатиками. После этого биоинформатик делает отчет, в котором описывает свои находки. С этим отчетом идёт к врачу‑генетику, а тот, исходя из своего клинического опыта и медицинского образования, делает итоговый вывод.

Благодаря тому, что у нас эти две специальности не разделяются, я могу делать и биоинформатику, и вычислительную биологию. Сейчас я веду исследования в нескольких областях: 

Биопечать. Это 3D‑печать, только клетками. Чтобы клетки держались вместе, их нужно чем‑то скрепить. Для этого в биопечати используют гидрогель — загуститель, который становится твёрдым. Он держит клетки, клетки его кушают, размножаются и вырастают в биопечатную конструкцию. В составе научной группы я разрабатываю девайс, который печатает клетками. Поскольку по первому образованию я инженер‑теплофизик, я умею разрабатывать механизмы, электронику и всякое другое железо. В проекте я отвечаю за инженерную часть.

Изучаю большие данные разных популяций и сравниваю индивидуальные генетические различия. Мы можем косвенно судить о вещах, которые наследуются, просто наблюдая за потомством разных групп. Большие данные помогают находить особенности наследования и анализировать риски заболеваний в зависимости от географического распределения фенотипических признаков.

Занимался анализом данных и работаю с CRISPR в Институте биологии гена РАН. Я защитил диссертацию о планировании экспериментов по генному редактированию при помощи CRISPR-Cas-системы.

Что такое CRISPR‑Cas и для чего она

CRISPR‑Cas — это иммунная система бактерий, один из множества тех самых островков защиты, которые исследовал в НЦБИ. CRISPR‑Cas открыли в 1987 году, но только в 2012 придумали, как использовать эту систему безопасности для направленного разрезания нужных экспериментатору мест в ДНК. Причём это работает как in vitro — в пробирке, так и in vivo — в живой клетке. За это открытие в 2020 году Эммануэль Шарпантье и Дженнифер Даудне выдали Нобелевскую премию. А Франсиско Мохике, Фэну Чжану, Виргиниюсу Шикшнису и Евгению Кунину не выдали. 

Смысл CRISPR в клетке — уничтожать вирусы. Смысл CRISPR для генетического редактирования — разрушать нужную исследователям ДНК для дальнейшего внедрения другой ДНК, которая заместит разрушенную.

В CRISPR‑Cas системе работают CRISPR‑ассоциированные белки, или так называемые белки Cas. Иммунная информация внутри бактериального генома хранится на CRISPR‑кассете. CRISPR‑кассеты состоят из коротких палиндромных повторов и коротких не повторяющихся последовательностей ДНК, называемых спейсерами. Спейсеры содержат память о вирусах, с которыми раньше встречалась эта бактериальная линия. У коротких палиндромных повторов есть функциональная задача — поддерживать структуру CRISPR‑кассеты, разделяя между собой кусочки вирусных геномов. 

Есть три этапа работы системы CRISPR‑Cas в бактериях: адаптация, производство CRISPR РНК и CRISPR‑интерференция. 

Адаптация — отдельные фрагменты вируса записываются в CRISPR‑кассету специальными Cas‑белками. 

Интерференция — с помощью других Cas‑белков таргетируют и режут какой‑то участок ДНК. 

Производство CRISPR РНК — клетка строит CRISPR РНК на базе спейсеров, уже существующих в CRISPR‑кассете. 

Далее CRISPR РНК образует комплекс с Cas‑белками. И этот белок‑РНКовый комплекс плавает в клетке, садится на ДНК и проезжает по ней. Когда белок‑РНКовый комплекс попадает на особое место в ДНК, он садится на это место и раскручивает ДНК. Так формируется промежуточное РНК‑ДНК соединение. 

Если РНК CRISPR комплементарна ДНК рядом с ПАМом, происходит разрыв, который убивает вирус. Обычно ДНК‑вирус, хотя есть и, например, белок Cas13, который работает против РНК‑вирусов. Но фокус в том, что мы можем таким образом нацеливать белок‑РНКовый комплекс на произвольную ДНК. 

Ребёнок с нужными способностями и цветом глаз

Технически мы можем заменить любую букву в ДНК. С поправкой на некоторые оговорки, мы можем спроектировать и применить любые изменения. Да, есть технические барьеры. Да, для некоторых изменений потребуется миллион раз сделать опыт, миллион раз разрезать ДНК. Но настоящая проблема состоит в том, что мы не знаем, что именно нужно менять. 

За способности к музыке или спорту, за интеллект и за любовь к шаурме отвечают три фактора: генетический, эпигенетический и фактор среды (например, собственных усилий человека). 

Наследственную информацию в наших генах контролирует не только последовательность ДНК. Есть такие белки — гистоны. Сама по себе молекула ДНК очень длинная, под два метра. Чтобы поместиться внутри клетки, молекула ДНК накручивается на гистоны и формирует хроматин. В таком виде наша генетическая информация плотно сжата и запакована. Доступность или недоступность хроматина определяет, какие участки ДНК можно прочитать, а какие — нет. А определяется доступность хроматина модификациями гистонов. Информация, закодированная гистонным кодом, не записана в генах — она записана в хроматине. Но она тоже определяет наследственные свойства человека.

Редактировать ДНК — всё равно, что читать и писать на нечеловеческом языке. Если меня спросят, как сделать ребёнка способным к музыке, я отвечу: «Да хрен его знает». Сейчас мы можем понимать с высокой степенью уверенности только какие‑то простые вещи: например, менделевские заболевания. Как читать остальное — не очень понятно. 

Пока что наши поиски — гадание на кофейной гуще. В исследованиях генома на тему предрасположенности к музыке участвовали несколько тысяч испытуемых, а к спорту — пятеро. Это несерьёзно. 

Такие исследования требуют большого размера выборки. Чем меньше эффект, который мы пытаемся поймать, тем больше должна быть выборка. У некоторых фенотипических признаков настолько маленький размер эффекта одного гена, что для того, чтобы построить нормальную предсказательную модель, нужно собрать выборку, которая больше, чем всё когда‑либо жившее человечество. Получается, каким‑либо прямолинейным, наивным способом это сделать нельзя. 

In vitro

Есть такая история про берлинского пациента: ему пересадили костный мозг, чтобы вылечить острый лейкоз, и случайно вылечили СПИД. Так случилось, потому что донор был иммунен к ВИЧ. Да, некоторые люди иммунны к ВИЧ, у них мутация в гене CCR5.

Если мы возьмем человека, убьём у него костный мозг, сделаем ему пересадку костного мозга от совместимого донора с соответствующей мутацией, то этот человек станет тоже иммунен к ВИЧ. При этом шанс неудачной трансплантации больше, чем вероятность умереть от СПИДа. Оправдан ли такой риск?

Можно поставить вопрос по‑другому: можем ли мы изначально встроить мутацию в гене CCR5 в эмбрион, чтобы на выходе получить устойчивых к ВИЧ людей? Можем. Это сделал Хэ Цзянькуй. Если бы я захотел работать за рубежом, я бы неиронично написал Хэ Цзянькую и попросился к нему в постдоки.

Кто такой Хэ Цзянькуй

Исследовал возможность изменения гена CCR5 методом CRISPR‑Cas9. Его исследования по эмбриональному редактированию генома привели к рождению первых генетически модифицированных людей, близняшек Лулу и Наны. За это Хэ Цзянькуя на три года посадили в тюрьму.

Я разработал искусственный интеллект, который определяет, какие последовательности хорошо использовать, а какие — нет. Когда я защищал диссертацию, на кейс‑стади я показывал дизайн эксперимента по редактированию этого гена с таким посылом: «Если бы у Хэ Цзянькуя был мой софт, у него получилось бы лучше». А так получились химерные девочки, редактирование сработало не во всех клетках. То есть, они всё ещё могут заразиться ВИЧ.

Потому что CRISPR‑Cas — это не точная история, а случайный процесс, который может сработать, может не сработать. Мы можем управлять вероятностью успеха — она сильно зависит от последовательности ДНК, на которую мы нацеливаемся для разрезания.

In vivo, ex vivo

Мы или меняем геном внутри организма, или меняем его в какой‑то клеточной линии. Клеточную линию мы получаем из клеток, которые взяли у человека. Потом эти клетки наращиваем и вводим обратно. Первое называется редактирование in vivo, второе — редактирование ex vivo. 

CRISPR‑Cas можно редактировать in vivo. хотя это неэффективно. Еx vivo эффективность несколько выше. С помощью генетического редактирования, например, вылечили людей с врождённой слепотой. Генная терапия делается на взрослых больных людях. Долго, дорого, с побочками и не всегда успешно.

Non reality

Есть вещи, которые мы делать не можем. Например, сейчас единственный надёжный вариант бороться с рождением ребёнка с синдромом Дауна — не рожать его. Мы не можем починить эту проблему с помощью CRISPR, потому что трисомия одной хромосомы — это очень много, это лишняя ДНК. Много лишней ДНК.

Исследования по хромосомным операциям при помощи CRISPR находятся в зачаточном состоянии, буквально одна статья 2025 года.

Я не верю в современные работы по старению. На мой взгляд, в этой области победили сектанты от науки, которые идут не в ту сторону. Мы не то что не понимаем, работают ли вмешательства, нацеленные на ключевые механизмы старения. Мы не разобрались с более фундаментальной вещью: как вообще понимать, что они работают? Но вместо этого продлятели и антистарители создают стопятсотый стартап по поиску биомаркеров старения, как будто пытаются остановить время, разбив все часы в городе.

Чтобы победить старение, нужно развивать методы, которые позволяют создавать биологические системы с нужным поведением: генетическое редактирование, трёхмерная биопечать, различные формы синтетической биологии. Не надо искать волшебную таблетку от старения в базах данных. Надо научиться заменять старые штуки на новые.

Хуже Гитлера

Биология давно ушла бы вперёд, но её останавливает биоэтика. 

У биоэтики есть несколько аспектов. Например, много биоэтики связано с вопросом передачи‑непередачи персональных данных, и это адекватная вещь. 

Но дальше начинается жесть. Были нацисты, нацистов победили. После победы над нацистами был Нюрнбергский трибунал и отдельно — Малый Нюрнбергский процесс над врачами, вивисекторами и экспериментаторами в концлагерях. Они испытывали кучу разных вещей: смертельный холод, падение давления, стерилизовали людей с помощью радиации. 

После Малого Нюрнбергского процесса написали так называемый Нюрнбергский кодекс. Это свод правил, который лёг в основу многих современных биоэтических рекомендаций. Там есть хорошие базовые вещи! Например, там пишут, что нельзя ставить опыты над людьми без их информированного согласия. Разумно. Нельзя использовать для экспериментов людей по принуждению, например, заключенных или военнопленных. Нельзя причинять избыточную боль. Адекватные вещи. 

Но дьявол, как обычно, в деталях. Например, невозможно получить экспериментальное лечение, если ты не участник клинического исследования. Некоторые эксперименты в принципе невозможно поставить, даже если они не противоречат каким‑то статьям Нюрнбергского кодекса. Растёт гигантское количество бюрократии даже вокруг обычных экспериментов, которые не причиняют боли и не вредят человеку. Поэтому большинство экспериментальных работ останавливается на мышах, где бюрократия существенно слабее. Чтобы провести исследование на приматах, нужно специальное разрешение этического комитета. С разрешением экспериментов на добровольцах мороки ещё больше. Мыши — это быстро и просто, но нерелевантно для человека. 

Почему эксперименты Хэ Цзянькуя неэтичны? Потому что он экспериментировал над эмбрионами, которые не могли дать ему информированное согласие? Глупость. С тем же успехом мы можем сажать в тюрьму родителей генетически больного ребенка. Он не давал информированное согласие на то, чтобы его рожали больным.

Есть популярный миф, что только в рамках западной гуманистической этики можно делать хорошую науку, а подлые нацисты, японцы‑империалисты и Советы занимались душегубством из чистого садизма. 

Западная гуманистическая этика это та самая этика, в рамках которой бомбили Хиросиму, Нагасаки и Белград, позволили случиться геноциду в Руанде, устроили вьетнамскую и корейскую войну, проводили эксперимент в Таскиги и так далее? Да? Почему она тогда не мешает делать хорошую науку?

В некоторых медицинских вузах США есть Топографический атлас анатомии человека авторства Эдуарда Пернкопфа. Это самый подробный атлас анатомии из когда‑либо написанных, его составили во время опытов нацистские врачи. Его так и хранят, со свастиками и опечатанный, в сейфах, но не перепечатывают и не переиздают. Потому что нацизм, потому что Гитлер — это плохо. Я не одобряю нацизм и Гитлера, их надо было уничтожить, однако не использовать атлас по причине «Гитлер» — глупо. В Израиле атлас Пернкопфа активно используют. 

Этические рекомендации запрещают вообще все опыты на эмбрионах. Мы их не делаем не потому, что мы не можем. Технически мы можем делать опыты на эмбрионах, клонировать человека, сделать итеративную эмбриональную селекцию и вырастить супермузыканта или суперфизика. Мы всё это не делаем, потому что Нюрнбергский кодекс. Это как быть космонавтом в мире, где небо закрыто огромным непроницаемым куполом. 

Нюрнбергский кодекс и аналогичные биоэтические манифесты написаны в лучших традициях резиновых законов, они избыточны. В Нюрнбергском кодексе 10 пунктов про то, что нельзя воровать, убивать и делать непотребства с гусями. В УК РФ, как и в уголовных кодексах других стран, уже есть статьи против любых преступлений, которые могут произойти в научном эксперименте. Уже есть статьи про убийство, причинение вреда здоровью, мошенничество и так далее. 

Эмбриональный эксперимент — это пример полезной вещи, который попадает сразу под несколько пунктов Нюрнбергского кодекса. Во многих странах легализован аборт: в 21 веке государство финансирует конвейерное убийство детей, но запрещает выращивать экспериментальные эмбрионы дольше 14 дней. Почему убивать миллионы детей в абортариях можно, а вырастить одного ребёнка из экспериментального эмбриона нельзя? Такой формат биоэтики я ненавижу всей душой. 

Гитлер убил миллионы людей и я не одобряю Гитлера. А комнатные философы и моральные светочи физически убивают миллионы нерожденных детей, а виртуально — миллиарды, если считать в человекочасах жизни всех людей, которым эксперименты на эмбрионах могут помочь. Они буквально хуже Гитлера.

Редактирование генома и евгеника

Евгенику ругают, потому что ругать евгенику — незатратный способ показаться хорошим человеком. Но евгенические процедуры адаптированы всеми обществами на планете. Например, абортирование детей с синдромом Дауна — это евгеника. Пренатальный скрининг любых заболеваний плода — тоже. Евгеника, как таковая, превратилась в мем. Современное общество видоизменило и адаптировало под себя многие евгенические практики, но евгеническими они от этого быть не перестали.

Когда начинают кукарекать против евгеники, по факту против чего кукарекают? Кукарекают против того, чтобы наши дети были здоровее, умнее, сильнее, чем мы. Вот что запрещают, когда запрещают «евгенику». 

На уровне науки мы уже можем многое из этого предсказать и кое‑что из этого — улучшить. Евгеника — это селекция, переложенная на людей. Селекция на животных и растениях работает прекрасно. Генетическое редактирование — это более тонкий инструмент, чем селекция. Методами генетического редактирования можно менять минимум одну букву. Иногда этого достаточно для получения хорошего результата. Селекция же меняет много букв неизвестно как.

Выступать против евгеники так же глупо, как перестать есть сливу, которую ты купил в магазине, потому что она отобрана методами селекции. 

Мы отбираем партнёра по разными признакам, которые делают его в наших глазах более успешным для продолжения рода, чем другие партнёры: по интеллектуальному развитию, росту, симпатичной мордочке, личным качествам, характеру и так далее. Это наследуемые признаки. Отбор партнёра — евгеника. 

Проблемы демографии

За боль и страдания отвечает мозг. Нет мозга — нет боли. Есть такое явление, анэнцефалия — это когда в процессе формирования плода что‑то пошло не так, и он родился без мозга. Мы примерно знаем, как формируется анэнцефалия. Мы знаем в общих чертах, какой метаболический путь нужно нарушить, чтобы у эмбриона не развился мозг. Мы умеем вынашивать даже сильно недоношенных детей. Мы умеем поддерживать жизнь на аппарате годами, десятилетиями. Мы умеем даже успешно извлекать детей из беременных коматозных женщин. 

Эксперимент, который стал бы возможен при достаточном финансировании: вырастить анэнцефальных особей женского пола до полового созревания и получить идеальные искусственные матки. Это совершенно этично: напомню, они не чувствуют боли и не страдают.

Так можно решить много технических проблем, которые связаны с воспроизводством населения. Это позволит отделить рождение детей от союза мужчин и женщин. Так мы сможем производить новых людей в промышленном масштабе. А бездетные пары больше не будут нуждаться в суррогатном материнстве, индустрия суррогатного материнства разорится. Конечно, будет куча проблем, это нужно будет законодательно зарегулировать, как и любую новую технологию. 

Также пора легализовать репродуктивное клонирование человека и выдать мегагрант на создание клона человека. Можно выдать мне. А ООН с их тотальным запретом может в жопу идти. Что они сделают, санкции наложат?

Гении в пробирке 

Гверн Бронвен делал оценку того, насколько мы можем генетической модификацией усилить интеллект человека. У него получалось что‑то около IQ 900. Напомню: средний IQ сейчас в районе 100. Разумеется, эта оценка очень грубая. Скорее всего, будут нелинейные эффекты и реальное улучшение интеллекта будет сильно меньше, но тем не менее. Теоретически мы можем сделать каждую модификацию, которая для этого необходима. На практике мы не делаем сверхгениальные эмбрионы, потому что Гитлер. Мы не улучшаем генетический базис интеллекта человека, потому что Гитлер. 

Я считаю, что нам обязательно надо собирать гениев в пробирке. Это вещь, без которой человечество самоуничтожится. Неиронично. Если мы начнём делать гениальных детей в пробирке, у человечества есть шанс прожить еще многие тысячи лет. Если этого не произойдет, то человечеству осталось лет 300 или 500, не более. 

Объясняю, почему. Мой любимый пример — теоретическая физика. Последние лет 30 всё, чем занимается теоретическая физика — это изобретение новых и новых принципиально непроверяемых моделей. Больше ничего полезного эти люди не делают. Они должны делать теорию всего, изобретать машину времени, раскрывать, как Вселенная работает. Они этого не делают. Они изобретают сраную принципиально непроверяемую теорию струн и придумывают новые принципиально ненаблюдаемые частицы. Они не умеют делать ничего другого последние лет 30.

Я не говорю про кристаллографию, модели Изинга, статистическую физику, биофизику, науки о материалах и так далее. Там ещё есть вещи, которые можно делать. Но это уже менее фундаментальные вещи.

Теоретическая физика просто мертва. 

Объясню, почему она мертва. Для освоения некоторых вещей из теоретической физики, судя по всему, неиронично требуется биологически иначе устроенный мозг. Представим, что у нас есть целая группа лучших студентов, абсолютно лютых убер‑задротов. У каждого IQ больше 180. Супергении, обладающие всем необходимым бэкграундом, суперкрутыми навыками освоения сложных вещей. Когда они начинают кушать курс дискретной квантовой теории поля, они делятся на две принципиально неравные группы: тех, кто осиливает, и тех, кто не осиливает. Те, кто не осиливает, не смогут осилить, какие бы усилия они ни приложили. Им понадобится экспоненциально больше времени, чтобы освоить этот предмет. Те, кто осиливают, они осиливают. Им всё равно сложно, это сложный предмет, но они могут. Они разбираются, они шарят. Почему это происходит, я не знаю. Исследований я таких не проводил. Рад бы провести, но мне не дадут на них денег, потому что Гитлер.

Но совершенно точно есть биологическое разделение на тех, кто понимает какую‑нибудь дискретную квантовую теорию поля, и тех, кто не понимает. Оно наблюдается на каждой кафедре теоретической физики. Когда появляется такая вещь в науке, становится очевидно, что вся теоретическая физика, её освоение, её дальнейшая разработка находится на пределе возможностей обычного человека, человека, который размножается как угодно, и все эти супергении которого — это просто продукт длительного отбора, а не рационального дизайна. 

Такие вещи в науке — на пределе человека. Тем, кто считает иначе, предлагаю поставить эксперимент. Возьмите выборку средних студентов‑троечников из ВУЗов, не входящих в топ-10 по России, и попробуйте научить их сначала всему бэкграунду теоретической физики, а потом самым хардкорным вещам вроде дискретной квантовой теории поля. Посмотрим, что получится, и посмеёмся вместе.

Не будет больше Эйнштейнов. Люди, которые даже превосходят интеллектом Эйнштейна, будут, они просто не откроют ничего нового. Потому что во времена Эйнштейна открывать новые вещи было просто: тогда люди мало что знали. Плоды познания висели низко. Сейчас все низко висевшие плоды собрали. И чтобы создавать новые реально работающие физические концепции, немодифицированного человека с неусиленным интеллектом уже не хватает. И постепенно это приведёт к тому, что человечество не сможет больше ничего придумать. Как это сейчас происходит в теоретической физике. 

Последняя работающая вещь, которую дала теоретическая физика — атомная энергия. На управляемую термоядерную реакцию её не хватает. Человек, который родился от отца и матери с рандомной комбинацией генов, скорее всего, не придумает управляемую термоядерную реакцию. Возможно, я не прав, и проблема управляемого термояда не в теории — в алгоритмах управления, новых материалах или в чём‑то ещё. Но это открытие обещали 20 лет назад и всё ещё обещают через 20 лет.

Биология и генетика позволят нам преодолеть барьер физики путём создания людей с улучшенным интеллектом. Они, скорее всего, не будут иметь IQ 900, но будут значительно умнее современных людей. Поэтому, чтобы человечество вышло из тупика, чтобы мы смогли заселить другие планеты, сделать варп‑двигатель, создать единую теорию всего и обрести куда более глубокую власть над миром, над природой, нам необходимы гении из пробирки. Без них мы не обойдёмся. 

Лажа

Человечество так устроено, что оно не может стагнировать. Оно либо растет, либо вымирает. Потому что на поддержание стагнации требуется всё больше сил и ресурсов. А знания утрачиваются. 

Был такой материал активной теплозащиты — Starlite. Если им покрыть космический корабль, материал подвергнется абляции, но космический корабль внутри не пострадает и спокойно приземлится на планету. Никто уже не знает, как его делать. Изобретатель этой штуки умер и не оставил никому секрета. 

Ещё пример, в космической технике такого много. Сейчас невозможно практически устроить пилотируемую миссию на Луну, потому что довольно большая часть ноу‑хау, которую создали в рамках проекта Аполлон, была утрачена. Их надо просто восстановить с нуля. Сейчас никто не может полететь на Луну. Даже Илон Маск. Китайцам, русским, НАСА, придётся развивать эти технологии de novo. Умерли ключевые инженеры, которые знали, как повернуть станок таким образом, чтобы эта штука прям ровненько встала и все было хорошо. 

Знания в науке утрачиваются. Плюс в науке очень много лажи. Сейчас научная деятельность стала достаточно забюрократизированной, чтобы в ней можно было накручивать наукометрические показатели и производить лажу потоком, который бы при этом публиковался там же, где и не‑лажа. А отличить их друг от друга бывает невозможно. Яркий пример — нашумевшая статья с семенниками крысы. Семенники хотя бы обнаружили.

Недавно был замечательный кейс: чувак фотошопил фальшивые картинки в исследованиях болезни Альцгеймера для того, чтобы получить себе кафедру и стать крутым светилом науки. 

К нобелевским лауреатам очень много вопросов. У одного Нобелевского лауреата отозвали больше 7 статей, потому что обнаружили фальшивку. Лажи в науке стало сильно больше, и отличить лажу от не‑лажи сложно. И будет всё труднее. Если вы не гений из пробирки.

А пока нет гениев из пробирки, остаётся учиться

Идите на биофак. Биофак даёт знание биологии, умение ставить эксперименты и разбираться в них. Получить это в других местах сложнее. Теоретическую биологию при желании можно освоить за год, прочитав и проработав 10–15 основных книжек плюс интересующие статьи. С практическими вещами это не прокатит.

Поступите на хардкорную теоретическую физику. Например, на кафедру проблем теоретической физики в физтехе. Можно там отучиться, закончить, а потом заняться биотехом в магистратуре и аспирантуре. Места типа Сколтеха позволяют хорошо скомпенсировать недостаток биологического образования. Места с хардкорной физикой и математикой нужны, чтобы развить мозги. Плюс физику и математику в любом случае нужно знать. 

Не идите на программиста. Я научился программировать сам. Программировать в современной науке — то же самое, что писать. Это базовый навык, которым должен владеть каждый. Не надо специализироваться в том, что умеют все.

Получите высшее образование. Это база. Все эти истории про «Вы станете data scientist за три месяца на курсах Яндекс.Практикума» можете себе в жопу засунуть. Если вы не учились в университете, скорее всего, у вас нет привычки к планомерному, постепенному интеллектуальному труду. Школа её не дает. Главная вещь, которую даёт университет — это железная жопа. Вы сидите и ботаете, вы умеете сидеть и ботать. Это умение протащит вас через всё. Если вы не осилили сидеть и ботать и пытаетесь стать программистом за три месяца на курсе «Яндекс.Практикума», скорее всего, вы облажаетесь.

---

Вопросы задала и текст собрала медицинский журналист Дарья Ярвиц, а ещё она ведёт журнал со спокойными медицинскими новостями.

На вопросы ответил и биоэтику проклял кандидат биологических наук Богдан Кириллов, у него тоже есть тг-канал.

Иллюстрации нарисовала дизайнер Наталья Хлэб, она делает замечательные штуки.

Отредактировала @Krada.