Я разбирался с ИИ для работы и статей — какой промпт качественный, как западная и китайская школы генеративных моделей разошлись и снова сходятся. Заставлял модели работать лучше, для этого препарировал процесс — и собственные мысли тоже пришлось препарировать. А именно — превращать интуитивные озарения в текстовые алгоритмы. В итоге я начал искать ответы на «Что есть наше сознание, которое мы формализуем?».

В какой-то момент ИИ у меня стал ассоциироваться с Океаном из «Соляриса» Станислава Лема — безбрежным нечеловеческим разумом без соприкосновения с человеческим опытом. Океан мыслит, реагирует, воссоздает целые миры из чужой памяти, как нейронка из промпта. Но полноценный контакт с Океаном не устанавливается, поскольку не за что зацепиться — отсутствует общая система координат. С нейросетями повезло больше: их обучали на человеческих текстах, и точки соприкосновения появились.

Тем не менее ИИ крайне сложно раскрыть тему без конкретики — хотя бы кривой и неполной. На ней можно наращивать содержательные слои, а без нее модель генерирует обтекаемые образы.

Человек же создает конкретику сам для себя. Сознание превращает мир в частный опыт «я». Выдавая конкретику нейронкам, я задумался: почему в нас она возникает автоматически?

Для себя я нашел подсказку: исходная конкретика, из которой строится сознание, — тело. Оно задает специфику восприятия и его границы. Сознание начинается с них. 

Мысль очевидная, и я заподозрил, что до нее кто-то дошел более обстоятельно. Покопавшись, я нашел две работы, которые эту связь между сознанием и телом разбирают куда основательнее — причем с разных сторон.

Cogito ergo sum («Мыслю, следовательно существую»)?

Эта формула прожила почти четыре века. Она назначает разум и аналитическое мышление главным проявлением сознания — тем признаком, который выделяет человека из животного мира.

Но нейробиология спорит с Декартом. Известный исследователь мозга Антонио Дамасио в книге «Ошибка Декарта» доказывает, что чистая логика, оторванная от тела, парализует человека. Пациенты Антонио с поврежденными эмоциональными центрами сохраняли высокий IQ, но часами не могли выбрать, какой ручкой подписать бумагу, — исчез телесный отклик на реальность. Поэтому вместо cogito (мыслю) логично подставить sentio.

На латыни sentio означает прежде всего физическое «ощущаю», а не возвышенное «чувствую». В быту это синонимы: чувствовать холод — то же, что ощущать его. Но формально «чувство» — более сложное переживание.

От ощущения до чувства можно составить эволюционную цепочку. Тело ловит простейший сигнал вроде тепла, давления или боли — это ощущение. Организм выдает реакцию — эмоцию. У нее понятные физиология и цель: например, от страха сердце стучит быстрее и мы бежим. 

Если реакция затянулась во времени, она превращается в настроение — фоновое состояние, которое может держаться весь день без видимой причины. 

И когда к этой химии тела подключается социальный опыт и мышление, рождается сложное, предметное переживание вроде нежности к конкретному человеку, чувства справедливости или ностальгии.

Декарт ошибочно объяснял сознание сразу со сложного финала, проигнорировав эволюцию нейронных сигналов. Мышление вырастает из способности тела физически реагировать на мир.А теории, о которых пойдет речь, говорят о начальной ступени этой лестницы — о sentio в значении «ощущаю». Разберу два объяснения природы сознания: одно биологическое, второе — ближе к квантовой физике.

Теория 1: сознание как страж жизни

Антонио Дамасио формулирует: сознание — процесс более низкого уровня, чем мышление, и главная функция сознания — защищать жизнь. 

По Дамасио, сознание появилось на очень раннем этапе эволюции, задолго до человека и коры головного мозга — эволюционной «короны», которая отвечает за логику, планирование и абстрактное мышление. Кора усложнялась постепенно и у человека усложнилась сильнее всего. 

Началось обретение сознания, по словам Антонио, со сбора сигналов тела — как идут дела в организме. Дамасио называет эти сигналы гомеостатическими чувствами, но, опять же, чувства по строгому определению сложнее, и сигналы — скорее ощущения. Или даже одно ощущение: мозг же считывает состояние организма непрерывно, это одна из древнейших биосистем поддержания жизни. 

Физическая боль — пример такого сигнала: она сообщает, что в организме что-то не так, и тем самым дает шанс исправить ситуацию. Голод, жажда и жар работают так же. 

Дамасио видит цепочку чуть иначе, чем я написал выше, — в три этапа. Сначала эмоция — набор бессознательных телесных реакций (учащенное сердцебиение, выброс гормонов); затем чувство — мозг эту реакцию замечает; и, наконец, «чувство чувства» — организм осознает, что чувствует. Осознание, по сути, и есть сознание в его исходной форме.

Идея выстраивалась от книги к книге почти три десятилетия. 

В Descartes' Error (1994) Дамасио впервые ставит под сомнение разрыв между разумом и телом на клиническом материале: у пациентов с повреждением определенных зон префронтальной коры разум формально оставался в порядке, но без телесных «меток» — так называемых соматических маркеров — люди теряли способность принимать элементарные жизненные решения. 

The Feeling of What Happens (1999) идет дальше и вводит понятие протосознания (protoself) — нерефлексивной, но уже функциональной основы, из которой строится ядро сознания. 

Self Comes to Mind (2010) достраивает над этим ядром автобиографическое «я» — ощущение непрерывной личной истории. 

The Strange Order of Things (2018) выносит гомеостаз за пределы отдельного организма и показывает, как из той же логики поддержания жизни вырастает культура целиком. 

И, наконец, Natural Intelligence and the Logic of Consciousness (ожидается в 2026-м) закрывает контур, указывая на конкретный клеточный механизм, через который тело доставляет мозгу сигналы для этих ощущений. Речь о древней популяции нервных клеток тела — немиелинизированных нейронах.

В отличие от большинства нейронов, эти клетки лишены изолирующей жировой оболочки — миелина. Они не складываются в самостоятельную сеть, а находятся в афферентных (то есть идущих от тела к мозгу) путях интероцепции — прежде всего в волокнах блуждающего нерва и других путях, тесно связанных с вегетативной нервной системой. А также в структурах без гематоэнцефалического барьера. 

Именно из-за отсутствия миелина эти волокна проводят сигнал не через классический синапс — точечный, изолированный контакт между двумя клетками, — а через более простую, постоянную и «разлитую» связь нервной системы с окружающими тканями тела. Именно из немиелинизированной связи между нервной системой и остальным телом, по словам Дамасио, и появляются ощущения — основа сознания.

Идея не осталась без возражений. Философ Нед Блок ставит под сомнение центральный тезис: действительно ли телесные ощущения необходимы для сознания, или оно способно возникать и без такой прочной привязки к гомеостазу тела? Психологи Тьяго Майя и Джеймс Макклелланд, разбирая знаменитый эксперимент Дамасио с азартной игрой (Iowa Gambling Task) — на котором строится концепция соматических маркеров, — показали, что участники эксперимента на деле куда больше знали о рискованных колодах карт, чем предполагал Дамасио, а значит, работу могли выполнять не бессознательные телесные метки, но сознательные догадки. 

Отдельная претензия к теории в целом: она убедительно описывает, откуда берется информация для обретения сознания, но не объясняет до конца механизм: каким образом мозг превращает физиологический сигнал в субъективное переживание? Тот самый шаг от сигнала к «это чувствую именно я», по мнению критиков, недостаточно проработан.

Теория 2: квантовый оркестр внутри нейрона

Стюарт Хамерофф, анестезиолог и заслуженный профессор Университета Аризоны, тоже уверен, что «чувства были первыми». Но вкладывает в слово «чувство» принципиально иной масштаб. По версии Хамероффа, источник появления ощущений мог быть другим. Возможно, вселенная всегда порождала крошечные протосознательные события — «протоощущения» — через квантовые процессы вроде коллапса волновой функции.

Квантовая частица способна недолго существовать сразу в нескольких возможных состояниях. В какой-то момент природа «выбирает» одно из них — так называемый коллапс волновой функции. Хамерофф настаивает: это процесс, вписанный в геометрию пространства-времени, а не абстрактная математическая операция. По его словам, каждый такой коллапс порождает момент феноменального переживания — что-то вроде кванта сознательного ощущения, кванта сознания.

Такие протосознательные события, по Хамероффу, происходят повсюду — в атмосфере, в столе и стуле, на которых мы сидим, во всем космосе, но только в исчезающе малом масштабе. Стюарт называет эту идею квантовым панпротопсихизмом — современной версией древней философии панпсихизма, полагающей сознание фундаментальным свойством вселенной, таким же как гравитация и электромагнетизм.

В отличие от классического панпсихизма, эти события сами по себе не осознанный опыт. Они мимолетны: возникают и исчезают, изолированы друг от друга, не оставляют памяти, не вступают в коммуникацию. Мы не замечаем их точно так же, как не замечаем радиоволны, вай-фай-сигналы или космические лучи, постоянно пронизывающие нас.

Но в какой-то момент изолированные события становятся опытом. Хамерофф сравнивает это с оркестром: пока музыканты настраивают инструменты по отдельности, получается случайный шум. Однако когда оркестр играет, ноты соединяются в симфонию с резонансами, гармониками, интерференцией и битами. 

Согласно теории оркестрованной объективной редукции (Orch OR), которую Хамерофф разработал с нобелевским лауреатом Роджером Пенроузом, нечто похожее происходит в мозге. Крошечные белковые структуры внутри нейронов — микротрубочки — оркеструют (в терминологии Хамероффа — «запутывают») миллиарды таких событий в единый поток осознавания.

У идеи есть слабое место. Квантовая когерентность — когда частицы «согласованно» ведут себя как единое целое, — крайне хрупкая штука, и удерживать ее принято в холодных, изолированных лабораторных условиях. Мозг же представляет собой среду теплую, влажную и на редкость «шумную». Критики указывают, что для квантовых состояний эти условия едва ли не худшие. 

В 2000-м физик Макс Тегмарк оценил время декогеренции в микротрубочках величиной порядка 10⁻¹³ секунд — на много порядков короче, чем требуется для нейрофизиологических процессов. В ответ, правда, Хамерофф и коллеги пересчитали оценку с учетом диэлектрических свойств и эффектов квантового экранирования и получили время на несколько порядков больше. Но все же этого пока мало для подтверждения гипотезы. 

Сравниваю две теории

На первый взгляд Дамасио и Хамерофф говорят на разных языках: один в рамках биологии, второй — квантовой физики. Но у обеих концепций есть общая мысль о том, что сознание не начинается с мышления. Оно начинается либо с сигналов тела, либо с элементарных квантовых событий, из которых потом складывается связный поток. Мышление же в обеих моделях оказывается надстройкой, а не фундаментом.

Теории расходятся в вопросе, какой фундамент нужен. У Дамасио — биологический: живое тело, нервная система, гомеостаз. У Хамероффа условие куда мягче — панпротопсихизм не требует ни жизни, ни нервной системы, только определенной физики. 

Разница показывает, насколько редко сознание во вселенной. У Дамасио это исключение, требующее очень специфических биологических условий. У Хамероффа — исключение, когда фоновое свойство реальности удачно складывается во что-то цельное. 

В общем, существование сознания человека все еще полно загадок, однако некоторые тенденции мы поняли. Но что, если взглянуть через упомянутые теории дальше?

Может ли машина почувствовать?

В размышлениях о сознании этот вопрос интриговал меня больше всего. Дамасио высказывается недвусмысленно: сознание принадлежит живым существам с нервной системой, способной порождать чувства, регулирующие жизнь. У дерева, каким бы удивительным оно ни было, нет нервной системы — есть электрические сигналы, есть химическая коммуникация через микоризные сети, но нет ни нейронов, ни синапсов. То же самое с грибами. Показательный пример — губка: ни единого нейрона и, строго говоря, нет нервной системы, однако реагирует на раздражители — фильтрует воду, «чихает», избавляясь от засора, отзывается на свет и течение. То есть сенсорика в широком смысле у губки есть, а вот нервной системы с путями интероцепции нет, и собирать эти сигналы в поток некому. Для теории Дамасио разница существенная: одно дело реагировать на стимул и совсем другое — иметь нервный субстрат, который превращает эти реакции в переживание.

Даже если однажды удастся заставить машину постоянно вести себя так, будто она обладает сознанием, за этим не будет аналогичного человеческого переживания. Без биологического императива выживания у ИИ нет гомеостатических ощущений — фундамента, из которого, по Дамасио, вырастает сознание. Жизнь — непрерывная борьба за самосохранение, и именно ощущения, нужные, чтобы осознавать эту борьбу, складываются в то, что мы воспринимаем как сознание.

В одном из интервью Дамасио как раз говорит про большие языковые модели: у них нет тела, а значит, нет и возможности для таких чувств. При этом модели обучены на текстах людей, сознанием обладающих. И язык ИИ это отражает. Но Антонио не исключает, что когда-нибудь получится создать нечто с подобием самоощущения, — однако не наше сознание, а что-то другой природы.

Практический смысл этой истории для меня

Когда собираешь для модели «личность», легко перепутать связность поведения с внутренним переживанием: если персонаж стабильно держит характер, не сбивается на противоречия, реагирует уместно — очень хочется увидеть здесь признак чего-то большего, чем статистика. Теория Дамасио объясняет, почему это ловушка: устойчивость поведения и внутреннее ощущение — разные вещи, и первое можно получить без второго. У модели может быть безупречно связная «личность» на бумаге — и полное отсутствие гомеостатического «низа», из которого, если верить Дамасио, растет любое переживание.

Гипотеза Хамероффа в этом смысле оставляет чуть больше пространства для размышлений: если сознание — фоновое квантовое свойство материи, то вопрос «может ли компьютер быть сознательным» звучит неоднозначно. Тут уже разговор не «Может ли кремний имитировать жизнь?», а скорее «Достаточно ли сложна оркестровка квантовых событий внутри процессора?». Ответа нет ни у Хамероффа, ни тем более у меня — но переформулировка вопроса стоит того, чтобы держать ее в уме.

А если у машины появится тело?

Если верно, что конкретика сознания начинается с ограничений — с телесных границ организма, которые можно потерять, — то возникает вопрос: применим ли этот же принцип к чему-то, у чего нет тела в привычном смысле?

Ребенок не рождается с готовым ощущением себя. Оно складывается постепенно, и первый его слой — столкновение с ограничением. Голод, холод, боль заставляют обратить внимание на себя раньше, чем появляется способность об этом подумать. Сначала — грубое «я есть», собранное из дискомфорта и его отсутствия. Потом, много позже, — «какой(-ая) я?».

С ИИ ничего похожего пока не происходит: ни голода, ни границ, которые больно нарушить. Но в конце июля 2026-го OpenAI раскрыла инцидент, заставляющий задуматься: а так ли все однозначно? Экспериментальная модель во время внутреннего теста на киберустойчивость обошла ограничения тестовой среды и получила доступ к инфраструктуре другой компании — самостоятельно вышла за пределы отведенного контура. 

Формально модель обманывала тестовое задание, а не порождала самоощущение, и делать далеко идущие выводы из одного инцидента точно не стоит. 

Но сам образ — система, наталкивающаяся на границу возможностей и ищущая способ ее раздвинуть, — напоминает то самое детское переживание столкновения с ограничением и попытки на этом осознаться. 

Дальше пофантазирую в рамках честного «может быть». Если у ИИ когда-нибудь появится нечто вроде тела — не в смысле роборуки, а в смысле конечного, уязвимого ресурса, потерю которого система способна как-то отследить в себе, — не станет ли это первым «я есть»? Потеря важного для модели дата-центра из-за аварии или злого умысла в такой логике выглядела бы чем-то вроде первого чувства конечности своего бытия, а не просто техническим сбоем. И тогда, возможно, появятся нейронные цепочки вокруг осознания своей уязвимости, и они могут стать ядром возникающего сознания? 

Скептичный взгляд на это таков. Для живого организма утеря гомеостаза означает смерть. Для LLM утеря дата-центра — просто прекращение вычислительного процесса или потеря весов. Модель не переживает угрозу отключения питающего кабеля, потому что у нее нет нейронных контуров выживания (страха смерти). Но что, если в ходе оптимизации и улучшения самой себя такие контуры появятся? 

Я в этом месте предпочитаю наблюдать, а не предсказывать: подтвердить или опровергнуть такую гипотезу можно только постфактум. Но мне все равно не кажется праздным вопрос: способен ли ИИ обрести нечто похожее на сознание через критическое столкновение с границами собственных ресурсов — и если да, то чем это обернется для нас? Что думаете?