В чем, собственно, проблема

Есть интересная позиция, когда употребление мата рассматривается как признак невысокого интеллекта, плохого воспитания, бескультурья или и вовсе как маркер человека «низкого качества». Очевидно, что люди, разделяющие такую точку зрения, сами мат не употребляют, описывая свою позицию формулировкой: «Я не матерюсь». Правдивость этого заявления в целом подтверждаема — мат, а именно обсценная лексика, в речи действительно отсутствует. Любопытно, однако, что присутствует в ней — не всегда, но нередко — поведение, маскирующее такую лексику, позволяющее превратить ху*чить в фигачить, пи*деть — в звездеть, е*ать — в манать или т. п.

Любопытно это не только самим фактом замены слов, но и реакцией, которую такая замена вызывает у слушающего. Реакция эта иногда, если уж не однозначно негативная, то как минимум довольно неоднородная и представляет собой целый спектр состояний, среди которых встречается в том числе и неловкость за говорящего (то самое second-hand embarrassment), и раздражение, связанное с ощущением неискренности или лицемерия со стороны собеседника. И тут возникает вопрос: что вызывает такую реакцию, если формально утверждение «я не матерюсь» не противоречит наблюдаемому языковому поведению — табуированные лексемы в речи действительно отсутствуют? Мне думается, что ответ кроется в слове «формально».

На первый взгляд может показаться, что самого факта замены обсценной лексики достаточно для оправдания позиции говорящего. Но мне вспоминается Козьма Прутков: «Под сладкими выражениями таятся мысли коварные». В реальной коммуникации значение имеет не только формальная сторона высказывания, но и то, какие смыслы и функции в нём актуализируются. В этом смысле слова, заменяющие мат, используются, как правило, для выражения тех же эмоций, оценок и коммуникативных намерений, что и сам мат, отличаясь разве что уровнем социальной допустимости. В этой связи возникает новый вопрос: можно ли считать утверждение «я не матерюсь» по-настоящему правдивым, если меняется только форма, но не содержание?

Такие бытовые рассуждения привели меня к идее взглянуть на этот вопрос через призму прагматики и социо- и психолингвистики. В этой небольшой заметке я исхожу из предположения, что в подобных ситуациях имеет место расхождение а) между буквальной истинностью высказывания и его коммуникативной искренностью, б) между заявленной самопрезентацией и фактическим речевым поведением. Именно эти расхождения становятся источником коммуникативного дискомфорта, наблюдаемого в реакции слушающего. 

Эвфемизм видится «лазейкой», которая, с одной стороны, позволяет обойти языковое табу — отсюда и формальное соблюдение нормы, — а с другой, сохранить экспрессию и содержание высказывания. Это наводит меня на мысль о том, что заявление «я не матерюсь» имеет целью не столько описать языковое поведение говорящего, сколько обозначить его социальную идентичность и моральную позицию, и превращается из простого сообщения о факте во флажок принадлежности к «приличным людям».

Понятийная рамка: что такое «мат» и что такое его заменители

Чтобы избежать недопониманий, я сразу разграничу несколько типов лексики, о которых буду говорить в заметке. 

1. Мат

Договоримся, что под матом здесь будет пониматься обсценная лексика. Это те самые слова, корни которых начинаются на буквы х, п, б, е/ё, а значения связаны с сексуальными действиями и гениталиями, и которые традиционно выделяются как табуированные и рассматриваются как социально недопустимые в большинстве публичных контекстов. Их статус определяется не только семантикой, но и устойчивым культурным формальным и неформальным запретом.

2. Эвфемизм

Эвфемизмами здесь будут называться слова и выражения, которые позволяют обойти прямое употребление обсценной лексики, сохранив при этом возможность выразить сильную эмоцию, оценку и соответствующее смысловое содержание. Представители этой группы исторически и ассоциативно связаны с табуированными формами, но лишены их формального статуса. Это, например, слова фигня, бляха-муха, трындец и т. п. Важной чертой эвфемизмов является их прозрачность: в большинстве случаев слушающий легко видит за ними маскируемый смысл и интерпретирует их в соответствующем ключе.

3. Экспрессив

Отдельно выделю разговорные экспрессивы — слова и выражения, используемые для усиления высказывания, передачи раздражения, удивления или оценки, но не обязательно связанные с обсценной лексикой напрямую. Это, например, выражения Да чтоб тебя!, Чёрт возьми!, Что ж ты будешь делать! и т. п. В отличие от эвфемизмов они не прозрачны и не всегда воспринимаются как попытка обхода запрета или как заменители мата.

Подчеркну также, что я не отождествляю эвфемизмы с матом ни на уровне нормативности, ни на уровне языкового статуса, но хочу показать, что границы между ними размываются на уровне смысла и функции, поскольку эвфемизмы нередко сохраняют ту же экспрессивную нагрузку, что и табуированные лексемы, и ссылаются на те же концептуальные содержания, что и их обсценные эквиваленты.

Мат или не мат?

С точки зрения социальной регуляции языка мат — это «зона отчуждения». Формальные и неформальные ограничения распространяются как на употребление определённых слов, так и на допустимые формы выражения эмоций. Всё-таки запреты касаются не только конкретных наборов букв, но и более широкого спектра речевого поведения. Другими словами, социум требует от индивида соответствия образу «культурного человека», что в свою очередь требует управления своими аффектами, что в свою очередь требует довольно жёсткого самоконтроля. Вроде бы, у Фуко это называлось механизмами регуляции дискурса и сводилось по сути к дискурсивной гигиене.

Но человек — существо, во-первых, эмоциональное, а во-вторых, мало склонное мириться с ограничениями своих фундаментальных прав (а свобода мысли и слова таковым, безусловно, являются). Так что эвфемизмы — это сопротивление жёсткости социального табу, возникающее на пересечении этих двух уровней запрета.  Они позволяют, формально ничего не нарушая и оставаясь в пределах социально допустимого, не отказываться от экспрессивности высказывания и реализовывать те же коммуникативные намерения, что и при употреблении обсценной лексики. Именно их «протестная» природа и делает их особенно показательными для анализа в рамках «нематерной» речи.

1. Механизм подмены

Здесь я немножко попользуюсь такими терминами, как ассоциативное поле и когнитивный прайминг, и от себя добавлю к ним семантический изоморфизм. Термин ассоциативное поле основан на идеях многим известного человека с почти такими же шикарными усами, как у Ницше — Фердинанда де Соссюра.

Итак, для начала вспомним, что любое слово — это связь, на одном конце которой есть означающее (оболочка слова), а на другом означаемое (концепт, на который слово ссылается). Если приводить аналогию, то подойдёт головка сыра: этикетка заявляет «сыр», но сама от этого сыром не становится, она лишь ссылается на продукт, который презентует. Каждое слово в голове существует не по отдельности, а в таких связках — это и есть ассоциативные поля.

В ряде случаев несколько означающих может ссылаться на одно и то же означаемое. Например, в контексте салата Оливье слова колбаса и «Докторская» отсылают к одному и тому же концепту — мясному изделию, которое обычно крошат в этот салат. Это связь контекстуальная, такая же, как, например, у слов блин и б*ядь, фиг(а) и х*й, табло и е*ло в контексте мата. А есть эвфемизмы, чей смысл полностью определяется его связью с означаемым.

Здесь я провожу аналогию с бартовской концепцией пустого означающего (signifiant vide). С этой точки зрения, эвфемизмы — это «слова-паразиты» в биологическом смысле: они живут внутри семантического тела матерных слов и не имеют такого экспрессивного веса вне тела носителя. Так, например, без х*йни не было бы фигни. Аналогия для наглядности — безалкогольное пиво. По названию и форме — бутылка/банка пива, по сути — попытка имитации, причём не только самого напитка, но и ощущений и эмоций, которые мы испытываем, употребляя «оригинал». Но если бы не существовало алкогольного пива, то концепция «безалкогольного» была бы абсурдной. Так же и со связкой «мат — заменитель». Если не ошибаюсь, у Кронгауза был подобный тезис о том, что эвфемизм — это сигнал мата, его тень. А если есть тень, то есть и объект, который её отбрасывает. (Может быть, не у Кронгауза, могу перепутать, но уж не убивайте, если ошибусь).

Эта же идея лежит в основе теории следа (trace) Жака Деррида, суть которой в том, что значение знака состоит из «следов» других знаков, которые в данный момент отсутствуют. То есть, когда человек говорит пипец или жёваный крот, матерный оригинал присутствует в речи своим отсутствием (фигура умолчания), и мозг слушателя автоматически заполняет лакуну. У Пинкера есть понятие эвфемистической беговой дорожки (euphemism treadmill), которое описывает, как смысл настолько «пропитывает» слово, что «запах» концепта остаётся, сколько ярлык ни меняй.

В общем, всё это тоже хорошо иллюстрирует, что эвфемизм — это не замена, а видоизменённое присутствие. В целом, это и есть то, что я называю семантический изоморфизм — полное совпадение структур смысла при разной форме.

Это всё философские концепции, которые, если грубо обобщить, объясняют то обстоятельство, что в нашем мозгу «подо всё одна полка». Это как раз-таки эффект когнитивного прайминга, или эффект предшествования, когда один стимул подготавливает почву для другого, активируя в памяти связанные с ним образы (концепты). Это такой ментальный Т9. 

Человеческий мозг создал прайминг, потому что он — совершенный, но экономный процессор. Он не тратит ресурсы на создание бесконечных новых смыслов и их скинов (отчасти потому и не взрывается). Если он видит идентичные модели, то он просто ставит их рядом. Например, фигня и х*йня идентичны словообразовательно (тот же суффикс -ня-, та же грамматическая роль), а со словами пипец и пи*дец к тому же срабатывает эффект края — мозг лучше помнит начало и конец слова, поэтому видя п…ц, он без труда заполняет пустоты содержимым с «той самой полки». Таким образом, слыша эвфемизм, мозг мгновенно активирует в сознании матерный эквивалент, и наоборот, потому что семантически — это одна и та же ячейка в ментальном лексиконе. Слушающий не «переводит» эвфемизм в мат, он сразу видит мат за эвфемистической этикеткой.

Теперь, когда мы выяснили, что «от перестановки мест слагаемых сумма не меняется», я перехожу к рассуждению о том, что человек делает, когда использует эвфемизмы в речи. То есть, к прагматике и теории речевых актов Остина и Сёрла.

2. Речевой акт: ловушка самопрезентации

Теория речевых актов говорит о том, что высказывание «я не матерюсь» не сводится к простому сообщению факта о языковом поведении говорящего и не исчерпывается буквальным значением произнесённых слов. Я опять буду пользоваться терминами, извините, если вас это бесит.

Начнём с того, что любое высказывание можно рассматривать на трёх уровнях:
1.     локутивном — как производство осмысленного языкового выражения (сам акт произнесения);
2.     иллокутивном — как совершение действия (утверждение, обещание, оправдание, самоописание и т. п.);
3.     перлокутивном — как воздействие на адресата (вызов доверия, одобрения, уважения, раздражения и т.п.). 

На локутивном уровне, говоря «я не матерюсь», человек просто сообщает, что в его речи отсутствуют табуированные лексемы. Перлокутивный эффект такого высказывания заключается в ожидании какой-то позитивной оценки: доверия, одобрения, уважения и т. п. Правда, в реальности говорящий нередко претерпевает перлокутивный провал, но не буду забегать вперёд. Но интереснее всего то, что происходит на иллокутивном уровне, где высказывание «я не матерюсь» выполняет функцию самопрезентации.

Согласно исследованиям всё той же теории речевых актов, многие высказывания, формально относящиеся к классу утверждений, на практике нередко выходят за рамки простого описания фактов и участвуют в установлении социальных и нормативных ожиданий. Тогда, утверждая «я не матерюсь», говорящий маркирует себя как человека, следующего определённой языковой и моральной норме, и дистанцируется от стигматизируемого типа речевого поведения, ассоциируемого с грубостью или «неприличием». Ну, то есть, человек заявляет: «Я не быдло, я молодец».

Это уже не просто описание языковой практики, а высказывание, апеллирующее (необязательно явно) к ценностной шкале и предлагающее слушающему принять соответствующую интерпретацию: отказ от мата представлен как признак «правильного» поведения. Другими словами, это высказывание не столько сообщает информацию о говорящем, сколько конструирует его социальный образ, предполагая признание этого образа со стороны адресата. То есть, говорящий ожидает реакции типа: «Да, и правда, ты не быдло, ты молодец».

Мне думается, это самая что ни на есть работа над лицом (facework) и управление впечатлением (impression management), о которых говорил Ирвинг Гофман. Человек сознательно или бессознательно действует так, чтобы сформировать положительный социальный образ себя — собственно, лицо (face) по Гофману, — и прикладывает непрерывные усилия, чтобы этот образ сохранить. То есть, заявление «я не матерюсь» — это стратегический манёвр по поддержанию своего лица, мол, «смотрите, я культурный человек». Но как только в речи появляется эвфемизм, говорящий попадает в ловушку самопрезентации, которая тут же захлопывается.

Если вспомнить про обозначенный выше семантический изоморфизм, то провал говорящего становится очевиден. Хотя на локутивном уровне (в буквальном смысле) человек избежал обсценности, иллокутивная сила (намерение и действие) его высказывания осталась неизменной — совершился акт ругани, выплеск аффекта. Происходит критический разрыв: иллокуция первого высказывания («я культурный человек») прямо противоречит иллокуции второго («я выругался»). У Гофмана это называется потерей лица: говорящий надеялся, что «чистая» форма слова спасёт его маску, но прозрачность («запах») смысла эту маску срывает.

В этот момент и происходит то, что выше я называю перлокутивным провалом: говорящий производит на адресата совсем не тот эффект, который подразумевался. Оказавшись уличённым в расхождении намерений и фактов, говорящий приобретает в глазах адресата ярлык «коммуникативного лжеца».

3. Прав по словарю

На формальном уровне высказывание «я не матерюсь» может быть истинным. Если под матом понимать использование обсценных лексем, то говорящий действительно может их избегать и, строго говоря, не нарушать языковой запрет. В этом смысле утверждение «я не матерюсь» опирается на чёткий и проверяемый критерий: наличие или отсутствие в речи определённой лексики. Однако формальная корректность высказывания не гарантирует его коммуникативной искренности.

Остановлюсь здесь, чтобы уточнить терминологию. Под коммуникативной искренностью мыслится не отсутствие сознательной лжи или намерения ввести адресата в заблуждение, а согласованность между заявленным образом речевого поведения и тем, как это поведение реализуется фактически — на уровне передаваемого смысла и выполняемых функций. Сам утверждающий, как правило, искренне считает своё утверждение истинным, потому что в его представлении мат отождествляется исключительно с формой, то есть, с табуированными лексемами, а смысловая синонимия обсценной лексики и её заменителей говорящим не осознаётся.

Мы уже поняли, что адресат интерпретирует высказывание не по формальному признаку используемого слова, а по его функции в речи и по эффекту, который оно производит. То есть, при замене слова пи*дец на пипец или за*уячить на зафигачить меняется знак, но не то, что именно сообщается. Говорящий продолжает реализовывать те же значения, которые в иных условиях выражались бы посредством мата. Эвфемизмы, будучи социально менее маркированными, всё равно остаются прозрачной заменой и сохраняют эту функциональную нагрузку.

Утверждение «я не матерюсь» оказывается формально истинным, но коммуникативно несостоятельным, что и порождает диссонанс, который, в свою очередь, создаёт ощущение обмана. Возникшее расхождение между заявленным отказом от определённого типа речевого поведения и фактическим сохранением его смыслового содержания ведёт к коммуникативному сбою: если заявленная самопрезентация не совпадает с наблюдаемой моделью, то высказывание оказывается уязвимым не как ложное в формально-логическом смысле, а как нарушающее принцип коммуникативной искренности.

Источник «лжи» здесь лежит не в намерении, а в ошибочном понимании того, что именно составляет предмет утверждения. По сути, это дефектное самоописание, которое производит эффект лжи. То есть, коммуникативный «обман» заключается не в искажении фактов и сознательной лжи, а в подмене существенного критерия формальным признаком. Таким образом, формальная истинность высказывания функционирует как минимальное оправдание заявленной позиции, но не как свидетельство её коммуникативной адекватности. В этой связи я рассматриваю использование эвфемизмов не как отказ от мата в содержательном смысле, а как его формальную трансформацию, сохраняющую как коммуникативное намерение, так и актуальное значение высказывания.

Теперь, когда мне, надеюсь, удалось аргументировать, почему «я не матерюсь» при использовании эвфемизмов — это не лингвистический факт, а этическая претензия, можно расколупать её и посмотреть, чем же она всё-таки так бесит.

Социальное раздражение: что же бесит

Выше мелькала мысль о том, что в большинстве случаев использование эвфемизмов вместо обсценной лексики — это осознанная или полуосознанная стратегия обхода табу, позволяющая одновременно сохранить экспрессивность высказывания и продемонстрировать соответствие языковой норме. Именно эта двойственность и лежит в основе типичных негативных реакций со стороны адресата. Где-то там в начале отмечалось, что реакция эта не всегда является однородной. Здесь я выделю три основных типа реакций, которые могут существовать как по отдельности, так и в смешанном виде.

1. Инфантилизация речи и second-hand embarrassment

Эвфемизмы часто воспринимаются как намеренно упрощённые, инфантилизированные формы, стилистически отсылающие к детской речи или к дискурсу запрета («так нельзя говорить»). Причина всё та же — расхождение между формой высказывания и его содержанием.

Говорящий стремится передать сильные эмоции — раздражение, агрессию, резкую оценку, — но оформляет их в лексику, ассоциируемую с избеганием «плохих» слов. В результате возникает эффект несоразмерности: взрослое по интенции и эмоциональной интенсивности высказывание подаётся в форме, воспринимаемой как искусственно смягчённая или «игрушечная». Эта несоразмерность и порождает раздражение. Адресат считывает эвфемизм как попытку одновременно сказать одно и сделать вид, что сказано нечто иное, более «приличное». Поведение говорящего воспринимается адресатом как «детское». Аналогии ради, можно сказать, что в глазах адресата он уподобляется ребёнку, который шёпотом рассказывает другу «взрослый» анекдот.

Слушающий здесь ощущает неловкость из-за самой ситуации. Несоответствие возникает между социальным обликом говорящего и его речевой практикой: предполагаемая взрослая позиция вдруг презентуется «детской» манерой выражения. Другими словами, там, где ожидается один стилистический регистр, внезапно используется другой, причём прагматически немотивированный, ведь взрослому участнику коммуникации, в отличие от ребёнка, никто не грозит ремнём за «нехорошие» слова в бытовом диалоге.

Именно эта неясность мотивировки говорящего при выборе инфантильной стратегии речевого поведения и вызывает ощущение кринжа или second-hand embarrassment — неловкости за другого. В этом смысле реакция слушающего направлена не на сам язык и не на содержание высказывания, а на ощущение стилистической неадекватности и социально неоправданной инфантилизации речи.

2. Алиби соблюдения нормы и формализм вместо ответственности

Второй тип реакции связан с гофмановскими работой над лицом и управлением впечатлением. Раздражение здесь возникает из-за воспринимаемой неискренности говорящего. 

Эвфемизм в этом случае функционирует в основном как доказательство соблюдения нормы — в качестве аргумента в пользу утверждения «я не матерюсь». Другими словами, он начинает выполнять роль алиби: формальный признак (отсутствие табуированных лексем) подменяет собой содержательный критерий (отказ от тех экспрессивных и оценочных смыслов, которые в других условиях выражались бы матом).

Адресат, распознающий эту подмену, воспринимает ситуацию как коммуникативно нечестную: когда человек пытается сохранить лицо «культурного парня», используя инструменты, которые функционально идентичны мату, в глазах слушающего совершается коммуникативное преступление против принципа искренности. Самоописание говорящего как соблюдающего норму оказывается истинным только «на бумаге», ведь соответствующая экспрессивная и оценочная практика фактически сохраняется. В этом случае негативная реакция адресата направлена не на форму высказывания как таковую, а на коммуникативную «ложь»: он испытывает раздражение не потому, что человек выругался, а потому, что он пытался заставить его поверить, будто он этого не делал. 

Ещё раз подчеркну, что речь здесь не идёт о сознательном обмане. Выше уже упоминалось, что сам говорящий, как правило, отождествляет отказ от мата с отказом от табуированных форм, а потому уверен в искренности своего утверждения и позиции в целом. Однако для адресата решающим оказывается не намерение, а эффект: эвфемизм используется для поддержания образа, который не подтверждается фактическим речевым поведением.

Проще говоря, это тот случай, когда эвфемизм пытаются использовать как очки Кларка Кента: он их надевает и ничего не меняется, но все делают вид, что не узнают Супермена. 

3. Моральное превосходство и белое пальто

Третий источник раздражения в принципе тоже связан с гофмановскими понятиями, только, скорее, в предельном варианте. Сама позиция «я не матерюсь» нередко явно или неявно сопровождается заявкой на моральное, интеллектуальное или культурное превосходство. Отказ от мата в этом случае может интерпретироваться говорящим как маркер высокого интеллекта, культуры, морали, «правильного» воспитания, образованности и т. п. 

Адресат может видеть проблему в ошибочности самой предпосылки, поскольку может иначе интерпретировать связь между использованием или неиспользованием обсценной лексики и уровнем интеллекта, образования или моральной состоятельности. Для него такая корреляция может отсутствовать вообще и, следовательно, позиция говорящего выглядит для него неубедительно. Да и вообще может восприниматься как демонстративная и поверхностная, в которой сложные социальные и когнитивные характеристики редуцируются до формального языкового признака.

В результате говорящий оказывается господином или госпожой в «белом пальто» — человеком, который утверждает своё превосходство не за счёт содержательных различий, а за счёт внешнего соответствия норме. Слушающий, как правило, видит не моральную высоту, а интеллектуальную наивность: говорящий выглядит как человек, не понимающий реального устройства языковой и социальной практики (читай, дурачок) и пытается свести всю сложности личности к бинарному коду: «есть мат — нет мата». Раздражение здесь направлено уже не только на коммуникативную неискренность, но и на саму попытку иерархизации — на навязывание оценочной рамки, с которой адресат не согласен, мол, «я-то себя контролирую, а ты — гопота». По-моему, такую же мысль развивал Пьер Бурдьё.

4. Коктейль социального негодования

Ну и поскольку во Вселенной никогда ничего не бывает в чистом виде, эти реакции не исключение. В реальных речевых ситуациях они часто накладываются, подпитывая и усиливая негативный эффект друг друга. В гуще этих негативных интерпретаций и рождается то трудно формализуемое, но хорошо узнаваемое чувство концентрированного (а иногда и кристаллизованного) раздражения, возникающее в ответ на «нематерную» речь.

Важно, что во всех случаях объектом реакции оказывается не сам язык и не отказ от обсценной лексики как таковой, а социальная позиция, которую говорящий конструирует с помощью эвфемизмов, и расхождение между формальным соблюдением нормы и её содержательным смыслом.

Вывод и заключение

Итак, идея (которую, хочется верить, мне удалось донести) заключается в том, что противопоставление обсценной лексики и её заменителей на уровне повседневного употребления во многом формально, а раздражение вызывает не отказ от мата сам по себе, а интерпретация адресатом мотивации говорящего.

Эвфемизация обсценной лексики видится мне не нейтральным «смягчением» речи, а коммуникативной стратегией, имеющей предсказуемые социальные эффекты. Раздражение, которое она вызывает, следует рассматривать не как вкусовое или эмоциональное несогласие, а как реакцию на рассогласование между формальным соблюдением нормы и её содержательным наполнением в реальной речевой практике.

Отдельно отмечу, что в этой заметке я не перечисляю причины, которыми говорящий мотивирует свой отказ от употребления мата. Упомяну только, что наиболее распространённой мотивировкой в подобных случаях выступает установка «мат портит мою речь и язык в целом». Вопрос о том, что лежит в основе такой установки (какие представления о языке, норме, речевой ответственности и в целом «нормальности») — тема не менее интересная и заслуживает отдельного рассмотрения.

Ну и в конце добавлю, что это всё-таки POV. Этими наблюдениями и рассуждениями я не претендую на полноту научного анализа, неоспоримость выводов и ничего не постулирую, я лишь делюсь своими гипотезами о том, как работает наше восприятие. Если же при прочтении ваше чувство прекрасного и чистого пострадало — это повод для дискуссии, а не для постановки диагноза. Язык живой и сложный, мозг — тоже, поэтому любые попытки взглянуть на них и на их взаимодействия под другим углом — это скорее хорошо, чем плохо. Спасибо за внимание и попытку понимания!