Историю Linux обычно рассказывают как историю об удачном ядре. На деле это ещё и история лицензии GPL, которая повлияла на рынок, культуру разработки и саму архитектуру экосистемы. Но что было бы, если Linux пошёл по пути BSD? Альтернативный сценарий представил в статье, заходите похоливарить в комментарии. 

Чем лицензии BSD отличаются от GPL

Для начала разведу две вещи (вдруг кто-то впервые сталкивается с темой): Berkeley Software Distribution (BSD) — это семейство лицензий, а Linux — это ядро, которое распространяется по лицензии GNU GPL версии 2.0. 

BSD-лицензии разрешают взять код, изменить его, встроить в коммерческий продукт и НЕ публиковать свои доработки. Среди самых известных вариантов: 

• Оригинальная (старая) 4-clause BSD-лицензия требовала, чтобы все копии исходного и бинарного кода несли полные копирайты, условия и отказ от ответственности, а в рекламе обязательно упоминался вклад Университета Калифорнии* и соучастников. Однако имена авторов и организации можно было использовать для продвижения только после разрешения. 

• В Revised BSD license, она же BSD-3-Clause, убрали пункт о рекламе. Остальные условия сохранились. 

• В BSD-2-Clause, которую обычно связывают с FreeBSD, убрали и пункт про продвижение. 

• Последнюю ISC license часто связывают с OpenBSD. По ней код можно свободно использовать, менять и распространять, если сохранить уведомление об авторских правах и текст разрешения.

GPL тоже разрешает использовать код, менять его и продавать продукты на его основе. Но если вы распространяете изменённую версию, то должны открыть исходный код этих изменений на тех же условиях. Иначе говоря, код можно взять, но нельзя навсегда унести доработки в закрытый продукт.

На основе этого альтернативная реальность строится на гипотезе о том, что если бы Linux вышел не под GPL, а под одной из BSD-лицензий, ядро можно было бы намного свободнее забирать в закрытые системы. 

Развилка, о которой редко задумываются 

Я также не могу рассказать альтернативный сценарий без предыстории развития операционных систем. Оригинальная кодовая база Unix была разработана в лабораториях Bell Labs (корпорация AT&T) в конце 1960-х годов.

В 1974 году доступ к исходному коду получили исследователи Калифорнийского университета в Беркли* и начали его активно модифицировать. Они создали собственный дистрибутив, включив туда передовые сетевые стеки протоколов TCP и IP. Программисты планомерно удаляли проприетарный код AT&T для создания полностью свободной платформы. 

Однако правообладатели отреагировали быстро. Дочерняя компания AT&T под названием Unix System Laboratories подала судебный иск против BSDi, а после и против разработчиков университета, обвинив их в краже интеллектуальной собственности и нарушении коммерческой тайны.

Судебные тяжбы парализовали развитие систем семейства BSD на два критически важных года. Ведь коммерческие компании и независимые инженеры опасались использовать код из Беркли* из страха оказаться втянутыми в многомиллионные судебные разбирательства. 

На фоне этого юридического хаоса в 1991 году финский студент Линус Торвальдс опубликовал первую версию собственного ядра, написанного с нуля и не содержащего спорного корпоративного кода. Позже он сам в интервью отметит, что «если бы 386BSD был доступен в тот момент, когда он начинал разработку, Linux, вероятно, вообще не появился бы». Для тех, кому интересно, почитать можно тут. 

Но вот Линус сделал Linux и… решил бы его распространять по BSD-лицензиям. Дальше уже альтернативная история. 

Дистрибутивов стало бы больше, но…

Первое заметное изменение началось бы не внутри самого ядра, а уровнем выше. Сегодня Linux воспринимается как общая основа, поверх которой выросли разные дистрибутивы, например Debian, Ubuntu, Fedora, openSUSE или Arch. Они спорят о пакетных менеджерах, системах инициализации, моделях обновления и составе пользовательского окружения, но при этом всё равно остаются частью одной экосистемы.

Во многом это произошло потому, что GPL удерживала участников в экосистеме. Делать собственные форки, сборки и продукты никто не запрещал, но унести улучшения так, чтобы они навсегда исчезли из общей ветки, было уже намного сложнее. 

Если бы Linux с самого начала жил под BSD-лицензией, компании и разработчики собирали бы свои платформы на базе ядра и… закрывали код. Логично, что сборок стало бы больше, систем под маршрутизаторы, промышленное железо, телеком и встраиваемые устройства тоже стало бы больше. Но за этим разнообразием скрывалась бы и другая сторона — проприетарные коммерческие продукты и отсутствие сообщества, где участники вынуждены договариваться.

Это изменило бы саму идею дистрибутива

В такой модели Linux начал бы больше напоминать BSD-среду, где особенно важна целостность конкретной системы, в которой ядро, пользовательские утилиты, документация и релизы развиваются как единое целое. 

Особенно сильно это ударило бы по самой идее «дистрибутива общего назначения» как почти гражданского института. Сейчас Debian, Fedora или openSUSE — это точки сборки экосистемы, вокруг которых складывались стандарты, сообщества и привычные сценарии работы. В BSD-сценарии их роль была бы слабее, потому что слишком многое уходило бы в закрытые корпоративные ветки.

Изменилась бы и корпоративная экономика Linux

Успех Linux связан не только с тем, что «систему можно скачать бесплатно». Вокруг общей кодовой базы можно строить поддержку, сертификацию, усиление безопасности, подписки и долгую инженерную жизнь продукта.

В Linux под BSD эта модель тоже могла бы существовать, но уже в более закрытом виде. Крупные компании охотнее бы держали важные доработки внутри своих систем, а производители железа ещё активнее бы выпускали собственные форки. Часть решений развивалась бы быстрее, но не на уровне всей экосистемы, а внутри отдельных компаний.

Именно здесь и появляется главный парадокс — такой Linux был бы успешным по числу внедрений и при этом стал слабее как единая экосистема. Он бы глубже проникал в продукты, но хуже собирал вокруг себя открытую инженерную среду. 

Раздробленный рынок железа и проблемы с «дровами»

Linux десятилетиями собирал вокруг себя производителей железа, авторов драйверов, сопровождающих подсистем и компании, которым выгодно тянуть изменения в основную ветку. Дело тут далеко не в альтруизме, просто так дешевле поддерживать код. В итоге GPL-модель в мире драйверов дала Linux три преимущества:

• код чаще попадал в основную ветку и переживал конкретного производителя;

• сопровождение распределялось между участниками экосистемы, а не оставалось на одном производителе;

• внутреннюю архитектуру ядра можно было менять смелее, потому что часть изменений всё-таки возвращалась в общее дерево.

В мире, где Linux изначально был бы под BSD-лицензией, с драйверами всё стало бы одновременно проще и хуже. Проще для производителей, потому что можно было бы спокойнее встраивать код в свои продукты и никому не показывать изменения. Хуже для экосистемы, потому что драйвер жил бы ровно до тех пор, пока существует коммерческий интерес к устройству.

Пользовательский рынок был бы более раздробленным. Один ноутбук получил бы отличную поддержку, потому что конкретный производитель однажды сделал удачную ветку. Другой застрял бы на старом наборе патчей. Третий работал бы только в составе фирменной системы. 

При этом нельзя сказать, что такой путь был бы плох для всех. Во встраиваемом мире он, скорее всего, даже помог. Для роутеров, NAS, телеком-оборудования, промышленной автоматики и других закрытых устройств мягкий лицензионный подход очень удобен. Их производителям нужна техническая база, которую можно взять, адаптировать и спрятать внутрь продукта.

И вот Linux под BSD означает свободу для бизнеса, а GPL-путь намного полезнее для общей совместимости. Например, файловая система ZFS в FreeBSD работает стабильно, но в Linux до сих пор встраивается через «костыли», потому что упирается в несовместимость CDDL (общей лицензии на разработку и распространение) и GPL.

Android стал бы ещё более закрытым

Есть ещё одна зона, где другая лицензия изменила бы не только индустрию, но и повседневную жизнь пользователей — это мобильный рынок. Android и без того далёк от идеальной открытости, у каждого производителя своя оболочка, свои патчи, свои циклы обновлений и свои способы затягивать поддержку. Но под этим хаосом всё же лежит ядро Linux.

Именно здесь GPL сыграла роль, которую пользователь обычно не замечает. Она не сделала мобильный рынок прозрачным и честным, но требует от производителей предоставлять исходный код модифицированного ядра при распространении бинарных сборок. Этого оказалось недостаточно, чтобы убрать закрытые модули, аппаратные прослойки и весь остальной производительский багаж. Однако этого хватило, чтобы вообще появилась культура альтернативных прошивок, портирования и продления жизни старых устройств.

Если бы Android опирался на Linux под BSD, производителям было бы проще замыкать систему ещё глубже внутри своих контуров. Разработчики чипов передавали бы сборщикам телефонов закрытые пакеты, производители добавляли свои низкоуровневые оптимизации, и вся эта конструкция жила ровно столько, сколько её готов поддерживать рынок.

Для пользователей (нас с вами) это бы означало: 

• короткая жизнь устройства, особенно после окончания официальной поддержки;

• ещё более слабая ремонтопригодность на уровне системы;

• меньше пространства для кастомных прошивок и независимого портирования;

• более жёсткая привязка к производителю и его циклу обновлений.

Поэтому Linux под BSD-лицензией вполне мог бы сделать мобильный рынок ещё удобнее для производителей и ещё менее благодарным для пользователей. Устройств, скорее всего, меньше бы не стало, но пространство для независимой поддержки и продления жизни железа оказалось бы заметно уже.

Не случилась бы вся культура открытого кода

У альтернативной истории есть одна ловушка — её слишком легко свести только к лицензиям и забыть, что в девяностые Linux стал примером того, как вообще может развиваться открытый код.

Формально движение свободного ПО существовало и без Linux — GNU начался раньше, BSD-линия была старше, а сама идея совместной разработки не родилась в момент выхода первого релиза ядра из Хельсинки. Но именно Linux оказался тем проектом, на котором индустрия увидела открытый код не как философский жест и не как университетскую традицию, а как устойчивую модель.

Linux рос слишком быстро и был слишком заметен, чтобы его можно было игнорировать. Благодаря ему открытый код стал аргументом не только для энтузиаста, но и для корпоративного разработчика, менеджера, инвестора и даже вендора. 

Если бы Linux с самого начала оказался ближе к BSD-модели, индустрия, конечно, всё равно пришла бы к похожим идеям, но другим маршрутом и в другом темпе. BSD-лицензии отлично подходят для заимствования кода, но они хуже создают сам эффект большой публичной сборки, когда тысячи людей и сотни компаний работают над одной платформой и вынуждены жить по общим правилам.

Без настоящего Linux открытый код мог бы закрепиться в массовом сознании не как способ строить общие системы, а как удобный источник компонентов. То есть формула «мы берём открытый код как основу для своего продукта» стала бы привычной быстрее, чем формула «мы вместе строим общую платформу».

Проиграл бы Linux под BSD? Нет. 

Если собрать все линии альтернативной вселенной вместе, получается не сценарий поражения, а сценарий совсем другой победы. Linux под BSD-лицензией, скорее всего, глубже бы растворился в индустрии, особенно там, где бизнес любит брать крепкую техническую основу, быстро адаптировать её под продукт и не связывать себя лишними обязательствами перед сообществом.

Он был бы слабее как общественный институт и сильнее как технический донор. Слабее как единая культура и сильнее как полезная база для частных систем. Слабее как сцена, на которой тысячи разработчиков и компаний публично строят общую платформу, и сильнее как источник кода для чужих продуктов. Иначе говоря, мы бы реже вспоминали «Linux» как имя экосистемы и чаще сталкивались бы с его потомками, даже не зная их происхождение.

*Деятельность организации признана нежелательной на территории РФ.

© 2026 ООО «МТ ФИНАНС»