1. Пригородный блюз

«Хороший дом, хорошая жена — что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость?»

«Белое солнце пустыни»

Есть довольно соблазнительная идея: если одна из причин низкой рождаемости — жилищная теснота и неуверенность в будущем, почему бы не решить проблему радикально? Не выдавать ещё один сертификат, который неизбежно растворится в стоимости квартиры, а дать семье настоящий дом. С участком. За городом. Лучше сразу с двумя машинами. Глава семьи работает удалённо, жена может заниматься детьми, места хватает на троих или четверых, ипотека не висит над головой. Перед глазами немедленно возникает знакомая по американским фильмам и фотографиям блогеров картинка: белый заборчик, зелёный газон, одинаковые аккуратные домики, школьный автобус, соседи жарят мясо на заднем дворе. «В этом районе живут простые учителя и служащие». Америка вообще в массовом представлении — не столько страна небоскрёбов, сколько страна бесконечных пригородов.

Почему бы и нет? Это выглядит даже надёжнее материнского капитала. Деньги можно потратить не туда, маленькая квартира от третьего ребёнка больше не станет, а дом физически существует и в нём физически есть три спальни. Работать теперь можно через интернет. Возможно, именно этого современному мужчине и не хватает для уверенности, что он сможет содержать жену и несколько детей. Тем более перед глазами лежит исторический пример: после войны американцы массово обзавелись собственными домами, переселились в пригороды — и устроили знаменитый baby boom.

Или всё-таки нет?

Давайте посмотрим на этот KPI немного внимательнее. На примере пригородного дома особенно хорошо видно, почему нельзя вытащить один красивый элемент из чужого социального устройства, перенести его через семьдесят лет и ждать воспроизведения результата.

И опираться будем на статистику, а не рассказы о том, что "в Париже у французов по трое детей, а в сельской местности - минимум трое" (французское статистическое ведомство ищет всех этих детей до сих пор, но они очень хорошо прячутся. Пока единственным департаментом с показателем выше 4 детей на женщину остаётся заморский департамент Майотта у берегов Африки. И причина такой фертильности не тропический климат и деревенская жизнь, а банальная география: современная Майотта превратилась в гигантский «родильный хаб». Туда на утлых лодках-квасса съезжаются тысячи беременных женщин с соседних независимых (и нищих) Коморских островов. Цель одна — родить на французской земле, чтобы ребенок получил гражданство по «праву почвы» (jus soli), а родители — право легализоваться. Местная больница в Мамудзу стала самым загруженным роддомом во всей Франции и Европе, обгоняя любые парижские клиники) или "Богатый тайваньский бизнесмен охотно обзаводится очередным ребёнком. Потому что он знает: дитё вырастет почтительным, послушным, выполнять распоряжения родителей" (Уже в 2005 году, когда это было написано, Тайвань находился в глубочайшем демографическом кризисе. В настоящее время он делит с Южной Кореей статус места с самой низкой рождаемостью в мире. А тайваньский бизнесмен, у которого Константин Крылов узнал о нравах китайской элиты, оказался вьентамцем Ли, который торговал куртками на Черкизоне)

Тем более что для начала неплохо выяснить, что именно мы человеку подарили.

Частный дом — довольно своеобразный подарок. Квартира заканчивается, условно говоря, входной дверью: всё, что происходит с крышей, фасадом, двором, трубами в подвале и снегом на проезде, является коллективной проблемой жильцов и управляющей организации. У владельца дома зона ответственности заканчивается где-то у забора — а иногда и дальше. Кровля, фундамент, отмостка, дренаж, забор, ворота, отопление, электрика, водоснабжение; если нет центральных сетей — скважина и септик. Деревья растут, трава тоже растёт, снег почему-то каждую зиму падает снова. Из строя выходит насос, котёл начинает показывать загадочную ошибку, на крыше обнаруживается протечка, а дорогу после снегопада неожиданно должен был расчистить кто-то, но этот кто-то почему-то не приехал.

Разумеется, миллионы людей всё это прекрасно умеют и именно такую жизнь предпочитают. Смысл не в том, что дом плох. Смысл в том, что дом — это не увеличенная квартира с бесплатным газоном, а другой способ организации быта, со своей ценой в деньгах, времени и квалификации хозяина.

В российских городах этот факт и без всякой Америки довольно хорошо известен. Частных домов внутри городской черты осталось немало, но слово «частный сектор» обычно звучит совсем не так престижно, как suburbia.

Во многих российских областных центрах не надо даже строить американскую субурбию — она в некотором смысле уже сто лет существует внутри городской черты. Только называется не suburbia, а «частный сектор», и ассоциируется почему-то не с семейной идиллией, а с грязной дорогой, «Газелью» №17 и колонкой через три дома.

В городском воображении это скорее территория странного переходного состояния: узкая улица без нормального тротуара, старые дома вперемешку с новыми, коммуникации разного возраста, вечные разговоры о сносе, расселении и строительстве на этом месте «нормального жилого комплекса».

На другом конце шкалы находится коттеджный посёлок — уже вещь престижная, но обросшая собственным фольклором. Сначала человек полжизни строит идеальный семейный дом, непрерывно что-нибудь достраивая, утепляя и переделывая; потом дети вырастают и разъезжаются, хозяин стареет, а пятисотметровый памятник семейному счастью внезапно требуется отапливать, ремонтировать и пытаться кому-нибудь продать.

Но настоящий культурный шок русского городского жителя при переезде в американскую suburbia часто связан даже не с самим домом. Он обнаруживает, что дом и город вокруг него нельзя рассматривать отдельно.

Мы привыкли, что даже довольно унылый российский микрорайон предполагает возможность выйти из подъезда и куда-нибудь пойти. В пяти-десяти минутах будет магазин, аптека, остановка, детская площадка; чуть дальше — школа, парк, кафе. Это всё может быть некрасивым, заставленным автомобилями и спроектированным без особой любви к человечеству, но между точками назначения существует пространство, по которому ходят люди.

В классической американской автомобильно-ориентированной застройке логика может быть другой. Жильё собрано в одной зоне, торговля — в другой, школа — в третьей; внутри жилого массива идут тихие cul-de-sac, которые затем выводят на более крупную дорогу, та — на arterial road, а уже с неё можно свернуть на парковку торгового центра.

Наконец, может быть и вовсе радикальный вариант: возле шоссе стоят шесть домов, а вокруг лес и больше ничего. Предполагается, что если ехать по этому шоссе, то за час куда-нибудь да приедешь.

Американские CDC и EPA сами противопоставляют такой low-density, auto-dependent sprawl смешанной застройке, где дома, магазины, школы, парки и другие повседневные места находятся достаточно близко для ходьбы.

В результате фраза «пойти прогуляться» приобретает необычный смысл: американские города вообще не приспособлены для прогулок. Гулять вокруг собственных домиков можно, но идти особенно некуда. До кафе надо ехать. До магазина надо ехать. До врача надо ехать. Даже если у торгового центра есть тротуар, между условными Walmart и McDonald's вполне может лежать шестиполосная дорога и море парковки. Машина здесь не столько роскошь, сколько необходимый интерфейс к окружающему миру. Исследования американского транспорта вполне ожидаемо находят меньше автомобильных поездок там, где функции смешаны, улицы лучше связаны и до повседневных целей проще добраться иначе.

Взрослый хотя бы может сесть за руль. Ребёнку повезло меньше. Частный дом даёт ему собственную комнату, газон и, возможно, прекрасную школу (куда надо будет ездить в том самом автобусе) — но приятель может жить в четырёх километрах, секция в восьми, школа в шести, а кино в пятнадцати. До возраста получения прав родители превращаются в таксистов для собственных детей — или дети просто целыми днями копают в Майнкрафте, потому что других занятий в доме посреди ничего не предусмотрено.

И «дом плюс две машины» неожиданно начинает выглядеть не как решение транспортной проблемы, а как её точное описание.

Впрочем, допустим, всё это нам подходит. Допустим даже, что государство каким-то образом решило вопросы дорог, школ, коммунальной инфраструктуры и стоимости обслуживания (в США у него это не особенно получилось, но вдруг хотя бы тут мы догоним и перегоним Америку). Осталась главная гипотеза: действительно ли дом с газоном производит детей?

Здесь история американского baby boom начинает вести себя довольно неприятно.

Для начала поправка к красивой легенде: официальной границей американского baby boom обычно считают 1946–1964 годы, а не 1947-й. Между 1945 и 1946 годами американская рождаемость действительно резко подскочила; затем росла и оставалась аномально высокой, достигнув максимума в 1957 году. По данным Census Bureau, general fertility rate поднялся с 85,9 рождения на тысячу женщин репродуктивного возраста в 1945-м до 101,9 в 1946-м, а в 1957-м достиг 122,7. После 1957 года показатель уже снижался и продолжал снижаться до середины 1960-х. Total fertility rate в пиковом 1957 году составлял примерно 3,77 ребёнка на женщину.

Это важно по двум причинам. Во-первых, знаменитая послевоенная suburbia в этот момент только разворачивалась. Символ эпохи, Levittown на Лонг-Айленде, начали строить в 1947 году; массовые пригороды были скорее частью развивавшегося послевоенного комплекса, чем кнопкой, нажатой до начала бума. С другой стороны, и обратное утверждение «жильё вообще ни при чём» было бы неверным: ипотечная революция началась ещё в 1930–40-е. Свежая работа Лизы Деттлинг и Мелиссы Кирни оценивает эффект FHA- и VA-ипотек примерно в три миллиона дополнительных рождений в 1935–1957 годах, то есть около 10% избыточных рождений baby boom. Это заметный эффект. И одновременно очень удобная цифра против мифа: даже исследование, специально пытающееся доказать роль доступного собственного жилья, объясняет им примерно десятую часть бума, а не весь boom целиком.

Во-вторых, спад начался задолго до традиционной границы 1964 года. Рождаемость пошла вниз после 1957-го, хотя дома не исчезли, автомобили не конфисковали, Levittown не снесли, а американцы не побежали обратно в манхэттенские коммуналки. Более того, снижение уже шло до появления первой противозачаточной таблетки на американском рынке в 1960 году. Это не означает, что контрацепция потом не ускорила изменение семейного поведения. Это означает только, что даже столь очевидная причинная история не объясняет начало разворота.

Вообще, если пользоваться методом «явление существовало одновременно с baby boom — следовательно, оно его вызвало», можно получить куда более занимательные демографические теории. В феврале 1946 года публике показали ENIAC — один из первых электронных универсальных компьютеров. А 1 мая 1964 года в Дартмуте заработал BASIC, язык, специально придуманный так, чтобы программирование стало доступнее обычному человеку. Получается прекрасная гипотеза: пока компьютер занимал зал, весил десятки тонн и программировался перекоммутацией проводов, американцы размножались; как только программирование стало доступно студентам, демографическая катастрофа была неизбежна.

Можно продолжать. Бикини было представлено публике летом 1946 года — значит, baby boom вызвало сокращение площади купальника. Beatles впервые прилетели в США в феврале 1964-го — значит, четыре ливерпульца прекратили размножение американской нации. Ford Mustang поступил в продажу весной 1964-го — вероятно, мужчины решили, что вместо третьего ребёнка лучше купить спортивное купе. Снятие Хрущёва в октябре того же года тоже подозрительно хорошо совпадает с условным концом поколения бэби-бумеров. Достаточно нарисовать две линии на одном графике — и готово объяснение для подкаста.

Разумеется, никто всерьёз так не рассуждает. Но именно поэтому стоит осторожнее относиться и к гораздо более правдоподобной фотографии: «вот пригороды, вот высокая рождаемость — следовательно, одно породило другое». Baby boom остаётся довольно необычным историческим эпизодом, в котором совпали восстановление после Великой депрессии и войны, необычайно ранние и массовые браки, рост доходов, изменение положения молодых семей, доступное жильё, ипотечная политика, культурные нормы и изменения времени рождения детей. Жильё было частью этой системы. Но оно не было всей системой.

Ещё проще это увидеть, если выйти за пределы США. Низкая урбанизация сама по себе вовсе не гарантирует высокой рождаемости, а падение рождаемости вовсе не требует сначала переселить население в мегаполисы. Особенно красив здесь Непал. В 2001 году около 86% населения страны жило в сельской местности, а TFR составлял примерно 4,1 ребёнка на женщину. Уже к 2006 году он упал до 3,1, а к 2011-му — до 2,6: почти вдвое относительно начала 1990-х, причём в 1996–2011 годах более 85% населения всё ещё относилось к сельскому. Для сравнения, сверхурбанизированная Аргентина уже к 2000 году имела порядка 80–90% городского населения и рождаемость около 2,5 ребёнка на женщину; к 2010 году её TFR оставался примерно на уровне 2,4.

То есть к началу 2010-х очень сельский Непал и очень городской Аргентина могли оказаться в одном и том же диапазоне рождаемости, придя туда совершенно разными маршрутами. И нет, для этого непальцам не пришлось всем переехать в Катманду и поселиться в фавеллах. Демографический переход шёл внутри преимущественно сельского общества.

При желании и здесь можно обнаружить более эффектную причину. Самое резкое падение непальской рождаемости пришлось на первое десятилетие XXI века. В 2003 году вышла первая Defense of the Ancients, будущая DotA. Следовательно, если подобрать график достаточно ловко, можно прийти к выводу, что даже гималайское крестьянство не устояло перед MOBA.

Но полезный вывод намного скучнее. Жилищные условия имеют значение. Доступное просторное жильё действительно способно облегчить решение о ребёнке. Однако из этого не следует ни особая репродуктивная магия частного дома, ни необходимость автомобильного пригорода, ни возможность воспроизвести американский baby boom строительной программой.

Это и есть первая ловушка нашего демографического KPI: мы замечаем броский материальный атрибут когда-то успешной социальной системы, объявляем его рычагом управления и забываем спросить, какие ещё условия делали эту систему возможной — и какие новые издержки возникнут, если перенести один её элемент в другое место и другое время.

А главное — мы пока молча предполагали, что в подаренном доме уже каким-то образом появились муж, жена и потенциальные дети.

С этим предположением у нас дальше возникнет отдельная проблема.

2. Одиночество большого города

Из личных наблюдений: в день встречаю много людей.

Паша Техник

Представим нашего уже знакомого тридцатипятилетнего удалёнщика. Он нормально зарабатывает, хотел бы семью, но пока живёт один. Государство решает его демографическую проблему: выдаёт ему загородный дом, участок и льготную машину. До получения подарка он хотя бы жил в городе. Теперь ближайшее кафе находится в восьми километрах, за продуктами надо ехать, а доставка либо стала заметно дороже, либо вообще решила, что этот адрес не входит в зону цивилизации.

И осталась ещё одна мелочь. Детей у нашего героя по-прежнему нет. И жены тоже. А вот их с доставкой заказать уже не получится.

Это кажется почти анекдотом, но здесь у демографической публицистики обнаруживается странная слепая зона. Очень многие рассуждения о рождаемости начинаются примерно с середины фильма. Вот уже имеется семейная пара, вот муж и жена обсуждают второго ребёнка, а государство должно подобрать правильную комбинацию денег, квадратных метров и детских садов, чтобы склонить их к нужному решению. Но прежде чем принимать решение о втором ребёнке, нужно как минимум каким-то образом познакомиться с будущим родителем первого.

На этом месте современная массовая психология обычно начинает говорить голосом из старого анекдота: надо просто быть открытым миру. Чаще выходить из дома. Встречаться с людьми. Не зацикливаться на поиске отношений — любовь сама приходит, когда её не ждёшь. Мужчина отвечает, что он готов выходить из дома, но не понимает, куда именно ему выйти. Где в возрасте тридцати пяти лет существуют такие места, где взрослые незнакомые люди регулярно встречаются, разговаривают друг с другом и где попытка заговорить не выглядит немедленным заходом на свидание?

Ответом снова оказывается: «Да просто идите куда-нибудь!» (видимо, куда подальше)

И в этот момент становится довольно очевидно, что советчик тоже не знает.

Я хорошо помню подобный совет из совершенно другой области. Когда в 2012 году я переезжал в Москву и пытался снять квартиру, нормальный онлайн-рынок аренды ещё только формировался, а поиск жилья оказался отдельной маленькой профессией. И мне на полном серьёзе советовали не усложнять: походить по дворам, поспрашивать старушек у подъездов, посмотреть, не висят ли где бумажные объявления. Ведь кто-нибудь наверняка сдаёт квартиру.

Совет был не бессмысленным в принципе. Он просто опоздал лет на двадцать. Для его работы требовалась целая социальная инфраструктура: жильцы одного двора хорошо знают друг друга, старшие женщины действительно часами сидят возле подъезда, хозяин квартиры не идёт на сервис объявлений, а сообщает соседям, что племянник наконец съехал, и где-нибудь рядом висит бумажка «сдам комнату». В московском дворе зимой 2012 года можно было довольно долго ходить между подъездами, так и не встретив ни одной необходимой для технологии бабушки.

Так выглядит устаревший социальный скрипт. Последовательность действий в культурной памяти сохранилась, а среда, которая когда-то превращала эти действия в результат, исчезла. «Спросите у бабушек» превращается из технологии поиска недвижимости в ритуал. «Просто выходите и знакомьтесь» постепенно рискует превратиться в такой же ритуал.

Есть ещё несколько классических примеров. «Придите в хорошую фирму и спросите, не нужны ли им сотрудники». «Напишите хорошую книгу — издатель вас заметит». «Играйте хорошую музыку, вдруг на ваш концерт случайно заглянет менеджер лейбла». Во всех случаях человек довольно точно воспроизводит процедуру из мира, в котором сам когда-то получил результат, но забывает про невидимую инфраструктуру: личные рекомендации, редакторов, локальные сцены, постоянные компании, профессиональные сообщества, места, где одни и те же люди много раз встречались друг с другом.

С отношениями эта ошибка особенно коварна, потому что здесь работает ещё и мощнейшее смещение выборки. Почти каждый человек может рассказать историю, как познакомились его родители. Разумеется, может: если они бы не познакомились, именно этого рассказчика не существовало бы. Поэтому мир прошлого, рассмотренный через семейные истории потомков, по определению выглядит местом, где люди как-то удивительно легко находили друг друга.

«Я вообще никого не искал, — рассказывает отец. — Пошёл к приятелю на день рождения, а там была твоя мама».

Но если развернуть фразу, может оказаться, что отец каждый день ходил на работу в коллектив из нескольких сотен человек, регулярно встречался с одной и той же компанией, приятель был сослуживцем, его жена училась вместе с будущей матерью, а дни рождения на двадцать человек происходили раз в месяц. В памяти вся эта социальная машина схлопывается до прекрасного: «Да оно само получилось».

Социология, между прочим, давно умеет описывать именно эту машину. Скотт Фелд ещё в 1981 году предложил понятие social foci — «фокусов» социальной жизни: работа, учебное заведение, клуб, организация, постоянное место досуга и вообще всякая среда, которая сводит одних и тех же людей вокруг общей деятельности. Такие foci не гарантируют дружбы или любви, но организуют повторяющиеся взаимодействия, из которых связи уже могут вырасти.

Здесь важна именно повторяемость. Для знакомства будущих супругов совершенно недостаточно того, что они однажды одновременно оказались в одном вагоне метро. Полезнее ситуация, в которой сегодня они случайно сидели рядом на семинаре, через неделю встретились в общей компании, потом выяснили, что оба знают Машу, а через месяц вместе пошли на концерт. Никто ещё не принимает решение «подходит ли этот человек мне в качестве супруга». У людей просто появляется возможность постепенно перестать быть незнакомцами.

Советское общество в этом смысле вовсе не было каким-то потерянным раем человеческой теплоты. Советские граждане прекрасно разводились, конфликтовали, страдали от одиночества и жаловались на невозможность устроить личную жизнь.

Но государство действительно создавало очень плотную систему институтов, внутри которых человек регулярно сталкивался с одними и теми же людьми.

Вуз мог закончиться распределением на конкретное предприятие; предприятие обеспечивало не только работу, но нередко общежитие или ведомственное жильё. В позднесоветской Москве предприятия одновременно организовывали труд, досуг, воспитательную работу и социальную жизнь рабочих; исследователи вполне буквально описывают эту систему как почти не различавшую публичную и частную сферы.

Не нужно поэтому идеализировать знаменитую формулу «всю жизнь проработал на одном заводе». Но сама институциональная логика была именно такой: работа была не одним сервисом среди десятка сменяемых работодателей, а одним из главных центров человеческой жизни. Если завод строил дом, в этом доме могли жить ваши сослуживцы; дети ходили в ведомственный детсад; отпуск можно было провести через профсоюзную путёвку; культурная жизнь тоже частично проходила через предприятие. Чтобы обзавестись плотной сетью слабых связей, человеку иногда достаточно было просто следовать заранее проложенной жизненной траектории.

При этом советское государство ещё и совершенно не скрывало, что хороший советский человек должен быть семейным. В 1941 году был введён официальный «налог на холостяков, одиноких и бездетных граждан» — тот самый, который в народном фольклоре значительно позже получил более живописное название «налога на яйца». В послевоенной версии бездетные работники платили до 6% дохода; одновременно государство вводило крупные выплаты многодетным и одиноким матерям.

Брак, дети и даже частная мораль считались делом государственной важности. И квартиры, и много что ещё выдавались именно «на семью», а холостяк и в общаге поживёт, не развалится.

Советская власть после 1930-х государство сознательно усложняло развод и считала его одним из признаков «моральной неустойчивости». Ходили упорные слухи, что даже очень влиятельных, но разведённых людей не выпускают за границу, а разведённый офицер никогда не дослужится выше майора. Даже Андропов всю жизнь умалчивал во всех анкетах, где это было возможно, о своём первом браке.

Советская система могла быть навязчивой, маразматичной и временами откровенно неприятной, зато она создавала огромное количество неизбежных повторных контактов. Даже если государство не находило вам супруга, оно помещало вас в университетскую группу, рабочую смену, общежитие, ведомственный дом, профсоюзную секцию и компанию сослуживцев.

У современного взрослого человека может быть гораздо больше свободы — и одновременно гораздо меньше ситуаций, в которых новый человек естественным образом перестаёт быть совершенно посторонним.

Этот мир действительно рухнул. Причём его исчезновение долго было трудно заметить, потому что интернет как будто обещал идеальную замену. Зачем нужны знакомые знакомых, если на экране сразу находятся десятки тысяч потенциальных партнёров? Зачем случайно встречаться в компании, если можно выставить возраст, город и несколько предпочтений и получить каталог подходящих людей?

И приложения для знакомств было бы несправедливо объявлять полностью неработающими. В американском исследовании Майкла Розенфельда и коллег знакомства через интернет примерно к 2013 году вообще стали самым распространённым способом образования новых гетеросексуальных пар, обогнав знакомства через друзей. По данным Pew, среди американцев, состоящих в отношениях, примерно каждый десятый познакомился с нынешним партнёром через сайт или приложение; среди молодых таких заметно больше. Люди действительно знакомятся онлайн, женятся и заводят детей.

Но вовсе не факт, что делают это через сервисы знакомств. Это могли быть и форумы (ныне вымершие), мессенджеры (когда-то в ICQ можно было искать друзей по интересам), соцсети (туда ходят за общением, но они в кризисе), всякие совместные чаты и голосовые конференции. Но Интернет развивается парадоксально: чем дальше, тем больше новые сервисы отгораживают пользователей друг от друга, превращая посетителей в безликую толпу вокруг инфлюэнсеров.

Проблема интереснее: приложения не столько заменили старую социальную машину, сколько решили другую задачу. Розенфельд даже использует для этого красивый термин disintermediation of friends — устранение друзей-посредников. В его данных 89% пар, познакомившихся онлайн в выборке 2017 года, до этого были совершенно незнакомы друг другу; роль друзей и родственников как посредников резко сократилась.

Для поисковой системы это великолепно: потенциальный выбор вырос с приятелей друзей до всего города. Для человеческого взаимодействия появились другие издержки. Старое знакомство через компанию позволяло несколько недель наблюдать человека, не принимая немедленно никакого решения. Новый интерфейс часто требует начать именно с оценки: нравится фотография или нет, отвечать или не отвечать, идти ли на свидание с человеком, про которого известно несколько строк. Отсюда легко получить довольно парадоксальную систему: рынок потенциальных партнёров стал огромным, а сам процесс знакомства для многих остался мучительным. Почему — тема для отдельной статьи, но если совсем кратко, то создать эффективный дейтинг пытались ещё в газетах с их брачными объявлениями, и за почти 150 лет истории создать эффективный сервис не смог никто.

Если бы они работали, как заявлено, одно брачное агентство не смогло бы позволить себе рекламу на Невском, а другое — на крупнейших вокзалах. Клиенты у них явно есть, причём обеспеченные. Хотя казалось бы, таких обеспеченных должны были расхватать ещё на Мамбе.

Американские опросы хорошо показывают эту неоднозначность. В 2023 году 53% когда-либо пользовавшихся сервисами знакомств оценивали свой опыт положительно, а 46% — отрицательно; при этом около девяти из десяти недавних пользователей хотя бы иногда испытывали разочарование от увиденных там людей. Мужчины гораздо чаще жаловались на недостаток сообщений, женщины — на их избыток и нежелательное внимание. То есть фраза «приложения не работают» не очень точна. Вернее другая: для заметной части людей они не стали удобной заменой прежней инфраструктуре знакомств.

А прежняя инфраструктура тем временем действительно слабеет. Это не исключительно российская история и не только биопроблемные жалобы посетителей психологических форумов. Например, американский Time Use Survey показывает, что доля людей, которые в обычный день вообще занимались личным общением и социализацией, снизилась с 38% в 2015 году до 30% в 2025-м, а среднее время таких занятий — с 41 до 35 минут. За тот же период выросло время компьютерного досуга. Эти данные ничего сами по себе не доказывают про причины и тем более не могут автоматически переноситься на Россию, но направление сдвига вполне узнаваемо.

Удалённая работа добавляет к этому ещё один эффект. Она замечательно экономит дорогу, даёт свободу выбора места жительства и для многих является огромным улучшением качества жизни. Но рабочее место было заодно одним из классических social foci. Новое исследование на американских данных, опубликованное в Science в 2026 году, связывает длительную полностью удалённую работу с ростом социальной изоляции и ухудшением некоторых показателей психического благополучия, причём особенно заметно для людей, которые живут одни. Это не аргумент «всех срочно обратно в офис»: плохой офис вовсе не гарантирует дружбы. Это всего лишь ещё один пример того, как технологически полезное изменение может одновременно удалить один из старых механизмов образования связей.

И вот теперь вернёмся к нашему тридцатипятилетнему программисту.

Он уже работает из дома. Продукты ему привозят. Кино находится в ноутбуке. Большинство старых друзей женились и встречаются реже. В спортзале все в наушниках. Сайт знакомств он пробовал, результат ему не понравился. Он вполне искренне говорит: «Я хотел бы семью, но не знаю, где мне вообще познакомиться».

И тут демографическая мысль наконец находит решение.

Надо переселить его ещё дальше от остальных людей.

Мы забираем человека из города, где у него по крайней мере были кафе, парк, книжный магазин, транспорт, мероприятия и физическая возможность случайно оказаться рядом с другими взрослыми. Переселяем в отдельный дом, отделяем от ближайшего общественного пространства несколькими километрами дороги и выдаём автомобиль, без которого невозможно выбраться наружу. После этого открываем таблицу рождаемости и удивляемся, почему новая спальня всё ещё пустует.

В этом и состоит второй баг нашего KPI. Демографическая политика обычно начинает считать с уже образовавшейся семьи и поэтому замечательно видит квадратные метры, доходы и стоимость детского сада, но почти не видит инфраструктуру образования самих пар. Между тем прежде чем обсуждать, что мешает людям завести второго ребёнка, неплохо спросить, что позволяет двум совершенно посторонним взрослым стать теми самыми «людьми», которым вообще есть смысл обсуждать первого.

Количество окружающих людей само по себе проблему не решает. Можно каждый день действительно встречать очень много людей — в метро, на улице, в магазине — и не познакомиться ни с одним.

3. Родительский техдолг

Как называются инвесторы, которые двадцать лет вкладываются в проект, из которого, скорее всего, ничего не выйдет?

Родители.

Есть ещё одна странность демографической публицистики. До рождения ребёнка она беспокоится о квадратных метрах, ипотечных ставках, пособиях и правильных жизненных установках потенциальных родителей. В момент рождения торжественно прибавляет единичку к статистике. А дальше ребёнок словно проваливается из модели.

Между тем с точки зрения обычной человеческой жизни всё устроено почти наоборот. Рождение ребёнка — не результат проекта, а момент, когда проект только перешёл в production. Впереди лет двадцать расходов, бессонных ночей, врачей, школ, конфликтов, провалов, попыток понять, почему подросток заперся в комнате и не разговаривает, и постоянных решений, для которых никто не написал документацию. Новорождённый гражданин — это, выражаясь языком предыдущих глав, не выполненный KPI, а довольно большой объём только что заведённого родительского техдолга.

На этом фоне особенно интересна идея публициста Виктора Мараховского, который в одном из текстов о демографии предлагает воздействовать не только деньгами, но и престижем. Его формула чрезвычайно выразительна: не надо представлять нескольких детей как основание для получения привилегий — «несколько детей и являются привилегией. Ты так крут(а), что можешь себе их позволить». Дальше предлагается вполне маркетинговая задача: изменить массовые представления о социальном одобрении, крутизне и престиже многодетности примерно теми же средствами, которыми реклама когда-то сделала статусным отдых под пальмой с бокалом. Оригинальный текст вышел у Мараховского в мае 2024 года под замечательным названием «Жестокий маркетолог приносит будущему невинную жертву»; соответствующий фрагмент сохранился и в его цитировании.

В слабой форме идея вполне разумна. Разумеется, социальные нормы имеют значение. Если отец троих детей воспринимается окружающими исключительно как человек, который зачем-то добровольно испортил себе жизнь, это едва ли стимулирует окружающих повторять его опыт. И ничего плохого в том, чтобы показывать вовлечённое отцовство как достойную взрослую роль, нет.

Проблема начинается в тот момент, когда родительство пытаются рекламировать тем же способом, что курорт в Паттайе.

Реклама курорта может оставить за кадром перелёт, чемоданы, пищевое отравление и выяснение отношений в номере. В конце концов, отпуск закончится через две недели. С ребёнком так не получится. Можно сколько угодно показывать красивого сорокалетнего мужчину, вокруг которого бегают четверо улыбающихся детей, и писать: «Смотри, насколько он крут». Но потенциальный родитель имеет довольно хорошие шансы знать хотя бы одного реального многодетного человека и видеть не только рекламную фотографию. Он видит болезни, расходы, отсутствие свободного времени, школьные проблемы, необходимость менять квартиру и невозможность просто исчезнуть на месяц, если всё надоело.

И здесь возникает смешной вопрос о revealed preferences — выявленных предпочтениях. Совершенно необязательно требовать от автора демографической теории предъявить пятерых собственных детей: экономисту не нужно владеть заводом, чтобы изучать промышленность, а онкологу — заболеть раком. Частную жизнь самого Мараховского я тем более не стал бы превращать в аргумент: из открытых источников вообще трудно надёжно установить её нынешнее устройство (он точно был женат, упоминал о разводе). Но если теория утверждает именно силу демонстрационного эффекта, неизбежно хочется найти человека, который действительно демонстрирует соответствующий статус.

И тут российская действительность предоставляет гораздо более впечатляющего демографического инфлюенсера. Артемий Лебедев в августе 2025 года сообщил о рождении одиннадцатого ребёнка. Если количество детей действительно должно функционировать как conspicuous consumption — демонстративное доказательство того, насколько ты успешен и способен себе это позволить, — рекламная кампания уже существует. Причём без государственного финансирования.

Проблема только в том, что одиннадцать биологических детей ещё не являются единицей измерения качества отцовства. Эта цифра сама по себе ничего не сообщает о количестве времени, проведённого с каждым ребёнком, устойчивости семейных отношений, распределении родительского труда и о том, каким взрослым в результате станет каждый из них. Мы опять незаметно выбрали очень удобную метрику — потому что её легко посчитать.

И вот здесь стоит посмотреть на родительство с противоположной стороны.

Мы привыкли мысленно склеивать несколько совершенно разных человеческих желаний. «Хотеть детей» означает одновременно хотеть влюбиться, вступить в брак, пережить беременность партнёрши, получить младенца, заботиться о нём, потом воспитывать школьника, потом подростка и наконец поддерживать отношения со взрослым сыном или дочерью.

Но почему мы решили, что каждому человеку одинаково интересны все эти этапы?

Представим взрослого мужчину, которого мы уже таскали по первым двум главам. Ему сорок. Романтическая жизнь сложилась не особенно удачно. Младенцы не вызывают у него желания немедленно взять одного на руки. Зато ему нравится объяснять вещи, вместе что-нибудь делать, обсуждать книги, музыку, физику или историю. Ему гораздо проще представить жизнь с десятилетним ребёнком, с которым уже возможен осмысленный разговор, чем ночные кормления новорождённого. При этом у него есть квартира, профессия, деньги и главное — готовность надолго отвечать за другого человека.

С точки зрения стандартной демографической модели он представляет собой неудачу:

Жена: 0
Биологические дети: 0
TFR contribution: 0

Но предположим, что он стал приёмным отцом ребёнка, оставшегося без родительского попечения. Или двух.

Ни одного нового ребёнка в стране не появилось. Коэффициент рождаемости не шелохнулся. Материнский капитал начислять не за что. Зато два уже существующих человека получили постоянного взрослого, дом, отношения, образование, помощь при вступлении во взрослую жизнь и, возможно, совсем другую жизненную траекторию.

Какой KPI нам в действительности был нужен?

И это не совершенно фантастическая конструкция. Российское законодательство в принципе разрешает усыновление одиноким совершеннолетним людям обоего пола; запрет касается, например, совместного усыновления одного ребёнка двумя лицами, не состоящими между собой в браке. А среди участников одного исследования 400 замещающих семей около трети действительно были семьями с одним родителем. Более того, почти половина опрошенных семей воспитывала больше одного приёмного ребёнка.

Это, конечно, не означает, что надо немедленно раздать подростков одиноким программистам. Замещающее родительство — не облегчённая версия биологического, в которой можно просто пропустить неприятную стадию памперсов. Ребёнок, переживший утрату семьи, пренебрежение, насилие или несколько неудачных перемещений между взрослыми, может требовать огромного терпения и профессиональной поддержки. Свежие российские исследования как раз указывают, что существующее сопровождение приёмных семей нередко разрозненно и формально, тогда как работать необходимо не только с «проблемным ребёнком», а со всей новой семейной системой и её взаимной адаптацией.

Но из сложности задачи почему-то обычно делают очень странный вывод: лучше вообще не представлять её как нормальный жизненный маршрут.

Я хорошо помню репутацию, которой дети из детских домов пользовались у вполне благополучных взрослых, считавших, что сумели сами выгрызть свой кусок жизни и уже поднялись над жалкими бывшими одноклассниками.

Про них рассказывали почти как про отдельную биологическую разновидность человека. Плохая наследственность. Родители — алкоголики и наркоманы. Сам ребёнок якобы с младенчества обучен манипулировать жалостью простодушных взрослых. Деньги, пожертвованные интернату, разумеется, разворуют. Администрация состоит если не из садистов, то как минимум из людей, которым лишь бы спихнуть «проблемного» ребёнка кому-нибудь на руки. А если собственные дети начинают плохо себя вести, существует прекрасное воспитательное средство: пригрозить, что их отдадут в детский дом. Пусть заодно с детства усваивают, что это такое и с кем там приходится иметь дело.

Это не только моё воспоминание о специфическом круге людей. Исследования социальных представлений о сиротах действительно находят очень похожий набор стереотипов: сироту описывают как агрессивного, грубого, невоспитанного, склонного к воровству — одновременно несчастного и вызывающего жалость. В недавней российской работе о поддержке замещающих семей прямо упоминается устойчивый миф о «плохой крови»: представление, будто происхождение ребёнка заранее определяет его дальнейшую судьбу. Там же отмечается амбивалентное отношение общества к приёмному родительству — положительные изменения существуют одновременно с укоренёнными негативными стереотипами.

Причём стигма работает сразу в обе стороны. Подозрителен не только ребёнок, но и взрослый, который зачем-то его взял. Почему не родил своего? Наверное, бесплоден. Зачем ему чужой? Наверное, из-за денег. Не слишком ли он демонстративно добрый? Исследования школ приёмных родителей даже рассматривают снятие подобных представлений о «неполноценной семье» как отдельную задачу подготовки кандидатов.

Когда рассуждают о демографии, то хронически считают младенцев. Могут ещё порассуждать о том, как изолировать мам с детьми от "курьеров, самокатчиков и туристов" (то, что мамы останутся без доставки, будут вынуждены идти ногами туда, куда сейчас едут на самокате и тоже иногда становятся туристами, специалистов-по-всему не волнует).

А то, что уже есть дети, которые родились, но воспринимаются как брак и неликвид — про это говорить как-то не интересно. Придумывать, что вы сделаете с неродившимися детьми, намного проще, чем ужиться с хотя бы одним настоящим ребёнком.

И здесь демографическая реклама вдруг получает совершенно другое возможное применение.

Если уж мы научились рассуждать о том, как сделать родительство престижным, почему бы не начать хотя бы с того вида родительства, которому социальный престиж действительно очень нужен?

Почему бы не сделать нормальной мысль, что одинокий мужчина может быть хорошим приёмным отцом? Что взять в семью десятилетнего ребёнка — не подвиг святого и не глупость доверчивого человека, а одна из возможных форм взрослой жизни? Что взрослому разрешается понять: младенцев он не любит, а с подростками ему интересно? Что прежде чем окончательно устраивать ребёнка в семью, нужны подготовка, постепенное знакомство, оценка взаимных ожиданий, возможность спрашивать помощи и нормальная система сопровождения после устройства?

Это гораздо менее эффектно, чем плакат «Третий ребёнок — настоящий мужской поступок». Потому что здесь нельзя получить результат через девять месяцев.

Придётся работать.

Куда проще рассуждать, что смартфоны обвалили рождаемость. Потому что смартфоны уже точно никуда не уйдут.

4. Ребёнок — товар скоропортящийся

Вон Иванька-сынок
В квас потрафил насрать,
Но сцедить решетом
Ты прикрикнул на мать!

Ангел он, говоришь?
Ах ты, дурь-борода!
Да ведь ангелы срать
Не могу́т никогда!

Поэт Шумахер

В исследовании замещающих семей прекрасно видна ещё одна особенность. Кандидаты гораздо охотнее берут маленьких детей. В опросе 41% семей имели опыт принятия младенца до года, а подростка пятнадцати-семнадцати лет в этом возрасте взяли менее одного процента семей. Это совершенно понятно: маленький ребёнок кажется более «своим», менее сформированным предыдущей жизнью и потенциально менее трудным. Но именно поэтому инфраструктура знакомства взрослых с подросшими детьми, наставничества, постепенного сближения и профессионального сопровождения могла бы открывать возможности, которые сейчас многие люди просто никогда не рассматривают.

И это возвращает нас к главной проблеме всей статьи.

Если целью является рождаемость, приёмный отец совершенно бесполезен. Он способен воспитать хоть троих детей — в таблице рождений останется ноль.

Если целью является будущее общества, ситуация уже не столь очевидна.

Предположим, есть возможность потратить ресурсы двумя способами. В первом случае мы добились одного дополнительного рождения. Во втором — помогли уже родившемуся ребёнку вместо институционального воспитания получить устойчивую семью, закончить школу, получить профессию и войти во взрослую жизнь с человеком, которому он может позвонить в трудной ситуации.

Я не предлагаю выбирать одно вместо другого. Это разные задачи, и общество вполне способно заниматься обеими. Но поразительно, насколько первая автоматически считается «демографической», а вторая куда-то выносится за скобки — в благотворительность, социальную работу, опеку, проблемы сиротства. Будто речь идёт о совершенно другом населении.

В этом смысле демографический KPI устроен почти как плохая продуктовая аналитика:

Регистрация нового пользователя: +1 - отлично!
Что происходило с ним следующие 20 лет: не наша метрика.

Мы готовы обсуждать стоимость привлечения нового ребёнка — сколько выплатить за рождение, сколько квадратных метров подарить, какой процент ипотеки компенсировать. Но гораздо реже спрашиваем о retention: что требуется, чтобы уже появившийся человек через двадцать лет оказался здоровым, образованным, способным доверять другим людям, работать, любить и, между прочим, самому когда-нибудь создать семью.

А ведь здесь возникает ещё одна демографическая петля обратной связи. Сегодняшний неблагополучный ребёнок — это завтрашний взрослый, которого через двадцать лет те же публицисты начнут спрашивать, почему он не заводит детей. Может быть, потому что у него перед глазами никогда не было устойчивой семьи. Может быть, ему трудно строить длительные отношения. Может быть, вся предыдущая жизнь ушла на ликвидацию последствий детства.

Тогда инвестиция в уже существующего десятилетнего ребёнка неожиданно тоже становится демографической — просто горизонт у неё не следующий квартальный отчёт.

И именно здесь особенно заметна ограниченность языка, которым мы привыкли говорить о проблеме. Мы любим вещественные существительные. Дом. Автомобиль. Пособие. Материнский капитал. Миллион рублей за третьего. Они прекрасно помещаются в таблицу, бюджет и рекламный ролик. Даже «престиж многодетности» удобно измерять опросом.

А ребёнок — неудобный объект управления. Его нельзя просто произвести и поставить галочку. Он может оказаться совсем не таким, как ожидалось. С ним надо прожить тысячи совершенно непоказательных дней. Он требует не только денег, но внимания, терпения, привязанности, способности оставаться рядом после очередного конфликта и иногда просто готовности много лет делать одно и то же, не получая ни государственного KPI, ни общественного признания.

Наверное, именно поэтому старая шутка об инвесторах так хорошо описывает родителей. Это инвестиция с чудовищно длинным горизонтом, неопределённой доходностью и невозможностью нормально выйти из проекта.

Действительно, если у вас «всё просто так, кроме денег», то люди не будут вступать в брак и заводить детей по очевидной причине: это невыгодно.

Но есть ещё одна особенность, которую язык экономики описывает совсем плохо.

Дети в конечном счёте всё-таки про любовь.

Это не означает, что деньги не нужны. Деньгами можно купить квартиру, еду, хорошего врача, кружок, няню и свободный вечер измученному родителю. Можно оплатить работу социальных служб, школу приёмных родителей и сопровождение семьи. Деньги способны убрать огромное количество препятствий, из-за которых любящие друг друга люди не справляются.

Но нельзя выплатой произвести привязанность. Нельзя ипотечной льготой купить желание двадцать лет отвечать за другого человека. Нельзя рекламной кампанией гарантировать, что взрослый останется рядом с трудным подростком после сотого конфликта.

Эта та самая любовь, которую не купишь за деньги

И, возможно, главная странность популярной демографии именно в том, что она чрезвычайно любит всё, что легко посчитать вокруг ребёнка: новые рождения, квадратные метры, автомобили, пособия и денежные знаки материнского капитала.

И отчаянно пытается не замечать того, что всё это выглядит как скверная инвестиционная рекомендация.