Привет, Хабр! Меня зовут Илья Башкиров, я юрист по информационной безопасности в InfoWatch. В этой серии статей я расскажу вам про судебную зарисовку.

Обсудим появление этого феномена (а тянется всё это с Древнего Рима), историческое развитие, современный запрет на фотографию заседаний, разберём ряд самых известных судебных заседаний и подробно пройдёмся по школам судебной зарисовки. Их, к слову, достаточно — американская, британская, французская и, конечно, российская. Материал получился большим, так что в первой статье я расскажу про само явление зарисовки и из-за чего все невзлюбили фотографов в суде, а во второй — про школы зарисовки, их особенности и моих любимых художников. Будет много фото.

Начнём с исторического экскурса.

С чего всё началось

Рисовать человек научился задолго до изобретения письменности. А судить других он, я уверен, научился ещё раньше. Из-за этого, когда я начал разбираться в истории судебной зарисовки, у меня возник вопрос — а с чего мне, собственно, начать?

О судах древности мы знаем из письменных источников, но существуют и рисунки, статуи, изображающих правосудие времен Месопотамии, Древнего Египта и Рима. Это рисунки преторов, жрецов, фараонов, рабовладельцев, которые в разные исторические эпохи выполняли функции современного судьи. Но с таким подходом мы слишком углубимся в прошлое.

Поэтому я решил, что сначала дам определение того, что я понимаю под судебной зарисовкой.

Это:

1) изображение (рисунок, графика), 

2) созданное «с натуры», то есть прямо из зала суда, 

3) для того, чтобы иллюстрировать процесс судопроизводства для человека, который не присутствовал на этом процессе. 

Такой подход отделит судебную зарисовку от картин, посвящённых судам. И с ним первой зарисовкой я считаю указанный выше рисунок из зала суда замка Фотерингей — на нём изображён суд над Марией Стюарт. Это было в 1586 году.

Кстати, в интернете обычно пишут, что зарисовка началась с дела над Салемскими ведьмами. Я с этим не согласен. «Первым» его считают, скорее, по причине своей популярности в массовой культуре, но реальных исторических подтверждений того, что процесс освещался где-либо при помощи зарисовки, нет.

Но чтобы судебная зарисовка появилась, должно было произойти несколько важных общественных изменений. Самое удивительное — с самим судопроизводством они почти не связаны!

Решает аудитория

Во-первых, развитие грамотности и уровня образования. Чем грамотнее человек, тем больше та общественная группа, с которой он может себя ассоциировать, потому что он начинает владеть универсальным языком (письменным) и при помощи этого языка обмениваться информацией, культурой, да и просто мыслями с соседствующими людьми (племенами, городами, странами). Так что мы вполне себе можем сказать, что развитие грамотности формирует общество. 

И примерно на рубеже 16–17 веков начинается формирование гражданского общества — появляются прослойки людей, которые по тем или иным причинам начинают считать себя не пассивным элементом государства, а активным участником в жизни как государства в частности, так и общества в целом. Начинается всё с формирования общин и профессионалов своего дела (рыцарская артель, артель бондарей, ведьмачий цех), и, само собой, не обходится без артели, которая начинает отвечать за коммуникации и влиять на государственную политику. Это наш второй пункт.

Третий, без которого судебной зарисовки в текущем виде просто не было бы, — развитие СМИ. Нужен был какой-то элемент, который будет быстро собирать полезную для общества информацию и так же быстро её распространять. Здесь мы снова приходим к грамотности — чем выше её уровень, тем больше аудитория у СМИ, тем больше их экономическое влияние.

В итоге эти три элемента формируют позицию довольно большой группы людей, которые начинают сначала задумываться, а потом и волноваться насчёт того, как к ним относится государство: уважает ли их как граждан или считает просто ресурсом, выполняет ли свои государственные обязательства? Помогает ли защитить собственность, здоровье, честь, доброе имя и просто нарушенные права?

Эти вопросы формируют спрос на новости о правосудии. В массовой психологии полиция — это отражение государственной политики, а суды — олицетворение отношения государства и общества к идеям справедливости и ценности гражданина. Интерес к судам — это символ интереса общества к диалогу с государством, поиска ответа на вопрос «Кто мы друг для друга?», но в социальном контексте. И СМИ были рады удовлетворить этот спрос для максимально широкой аудитории.

Суды были популярнее театров 

— Может, сходим завтра куда-нибудь? Не знаю, в театр, или, может быть, в суд…

В 19 веке суды уже стали частью светской жизни. Просвещённые граждане из интеллектуальной богемы могли провести вечер в чтении философов, ночь — с мыслями о свободе, равенстве и братстве, а утром пойти на судебное слушание. И встретить там обычных рабочих — например, в это время в Париже суды по количеству посетителей соперничали с театрами и работали семь дней в неделю!

На заседаниях дежурили журналисты, которые сразу передавали содержание споров в редакции, которые тиражировали их в разные газеты: от кулуарной светской хроники до массовой жёлтой прессы. СМИ старались охватить максимальную аудиторию, поэтому снабжали заметки и статьи иллюстрациями. Технологии того времени сначала не позволяли делать фотографии, а после — печатать их в газетах. 

Лирическое отступление. Развитие зарисовки в таком понимании очень похоже на рост популярности детективных романов. На самом деле есть статистика о том, что чем больше в определённом обществе создаётся детективных романов, тем выше индекс доверия этого общества к правовой и судебной системе. Тут можно привести в пример бум романов Дарьи Донцовой — это же было в те самые годы роста доверия к системе. Или, например, Александр Турецкий из романов Фридриха Незнанского как образ правильного и справедливого следователя по особо важным. 

Самый яркий пример внимания прессы к судам того времени — дело Джона Брауна 1858–1859 годов. 

В 1858 Джон подумал, что рабовладельческий строй в США пора отправить на свалку истории. Он решил, что внутри общества уже достаточно вызрел конфликт между чёрными и белыми, так что хватит одного маленького действия, одной искры, чтобы этот конфликт быстро разрешился. Само собой, сугубо насильственным путём. Так что Джон без единого выстрела захватывает военную базу с планом простым, как швейцарские часы: после захвата базы разжиться там огнестрельным оружием, раздать это всё чернокожим, а дальше наблюдать, как это население начинает освободительную войну. И непременно в нем победит. Отдельного внимания стоит тот факт, что у Джона были собственные чернокожие рабы, которых он взял с собой на эту освободительную войну. А ещё он захватил пару ферм и забрал оттуда (против их воли) чернокожих рабов в качестве ополченцев для своей армии. Такая вот борьба за свободу.

Бунт был спланирован ярко, но плохо, в итоге затея провалилась, а самого Брауна взяли в плен, несмотря на его заявление, что он никогда не сдастся живым и вообще лучше красиво умереть при штурме. Кстати, штурмовал его генерал Роберт Ли, герой Гражданской войны США. Брауна взяли и отдали под суд, предъявив обвинение в государственной измене и в подстрекательстве к восстанию.

И Браун правда стал искрой. Конфликт между противниками и сторонниками рабовладения уже назрел, штаты уже были разделены на идеологический Север, ратующий за избавление от рабства и за новую экономическую модель, и Юг, которого всё устраивало в текущем виде. Браун на самом деле спровоцировал битву, но развернулась она в суде и на страницах газет. Богатые промышленники Севера оплачивали для Брауна лучших адвокатов, а плантаторы Юга помогали прокурорам. И обе стороны спонсировали газеты, которые едва ли не каждый день выходили со статьями, комментариями, критическими эссе, посвящёнными этому делу. Популярность этого суда стала беспрецедентной, ведь он был иллюстрацией главного конфликта американского общества того времени.

И, помимо текстовых материалов, газеты публиковали и рисунки из зала суда, чтобы читатели в отдалённых штатах могли представить себе, как же решается Дело Века. Именно этот процесс — точка, когда судебная зарисовка стала популярной. В первый раз.

Фотография против рисунка

За 10 лет до начала суда над Брауном французская газета впервые напечатала фотографию. Это было фото парижских улиц, перекрытых баррикадами — уличные протесты и правда являются французским национальным видом спорта. 

Печать такой фотографии была намного более сложным процессом, чем печать офорта (графического рисунка, переведённого в пригодный для печати формат). Но через 10–15 лет фотография стала в разы дешевле, к тому же с задачей показать происходящее она справлялась куда проще. Через 15–20 лет фотокамеры стали компактнее, и их можно было пронести в помещение. Де-факто это стало новой эпохой, в которой фотограф мог куда угодно дойти, что угодно снять и потом пристроить это в СМИ, которое прочитают уже утром — прогресс стремительно вытеснял зарисовку со страниц газет.

Но суды довольно быстро вносят правку — куда угодно это «Куда угодно, если это не суд». Да, примерно в одно время в США, Великобритании и Франции фотографам запретили вход в зал суда. И так судебная зарисовка получила вторую жизнь. 

Дело Ричарда Хауптмана — как запретили фотографировать суды в США

В 1932 году у семьи Линденберг похитили младенца ради крупного выкупа, как оказалось позднее, ребёнок погиб в ходе похищения. Для прессы того времени это дело и без других вводных было бы сенсацией. Но семья Линденберг — это дед-сенатор, отец — популярный лётчик-испытатель, установивший несколько рекордов и воспринимающийся как национальный герой, и мать-писательница, по популярности соперничающая с мужем. Произошедшее моментально стало одной из самых громких новостей. 

По этому делу был обвинён Ричард Хауптман (хотя и до сих пор есть разные мнения на счёт его вины). Суд над ним моментально окрестили процессом века. И на самом деле, процесс Ричарда был первым по популярности в прессе в 1930-е. Следом за ним шли новости про Бонни и Клайда. 

У общества был вполне понятный запрос на новости о ходе процесса, а пресса не хотела упускать возможности заработать и дать читателям наиболее яркие и будоражащие подробности. Заседание проходило во Флемингтоне, маленьком провинциальном городке, у здания суда которого собралось порядка 700 журналистов и 130 фотографов со своей техникой. И техника, как вы понимаете, была соответствующих габаритов, вот архивное фото того времени. 

На фото вы видите тяжёлые чёрные саквояжи — там печатные машинки. К слову, судья по делу сразу запретил проносить их в зал суда — он опасался, что из-за их стука он не услышит, что говорят ему адвокат или прокурор.

СМИ было очень и очень важно опубликовать сенсацию пусть даже с минимальным отрывом от конкурентов, но первыми. Один журналист даже собрал специальную радиоаппаратуру и пронёс её в зал. Механика была такая: в передатчик с двумя кнопками были зашиты короткие коды. Первый — для сообщения коллегам о том, что вынесли смертный приговор. Второй — о вынесении наказания в виде пожизненного заключения. По плану всё должно было быть так: как только выносилось решение, журналист прямо из зала суда до выхода к публике нажимал нужную кнопку, его коллеги в СМИ подхватывали новость и тут же всё печатали. Да, третьей кнопки не было, потому что в оправдательный вердикт по такому делу никто не верил.

Однако журналист из-за общего напряжения и спешки за минуту до официального оглашения приговора нажал не ту кнопку, и коллегам улетел сигнал «Пожизненное». Через минуту Хауптмана приговорили к смертной казни, так что сенсации у СМИ было сразу две. Разных.

Само заседание стало каноническим кошмаром в плане процесса и его организации — присутствующие потом рассказывали, что публика вокруг здания суда откровенно сходила с ума, и речь адвокатов и прокуроров просто не было слышно из-за рёва толпы и криков «Убейте его!» с улицы. Процесс фактически было невозможно вести: толпа ревёт, туда-сюда бегают мальчишки-посыльные с записками от журналиста редактору, курьеры несутся в издательство с описанием очередной реплики прокурора или адвоката и прочее, прочее, прочее. Спасибо ещё, что предусмотрительный судья, Т. Тренчард, на старте запретил журналистам проносить с собой пишущие машинки, потому что они в то время были настолько громкими, что заглушили бы вообще всё.

Вот немного цитат очевидцев.

«Репортеры запрыгивали на стол председателя (суда) и совали вспышку фотокамеры прямо в лицо обвиняемому»

корреспондент

«Весь зал суда был опутан проводами и напоминал скорее электростанцию или будку ведущего, а не дом правосудия»

корреспондент

«Судья призывал к порядку, но гомон стоял такой, что нам приходилось выкрикивать свои позиции»

помощник обвинителя

Впечатлены произошедшим были профессиональные объединения всех «сторон» процесса — судей, прокуроров, адвокатов. Пожалуй, впервые в истории у них было такое единодушие. Все они примерно в одно время выступили по разным линиям со схожим предложением: надо ввести ограничения для журналистов в ходе судебного заседания. 

Запрещать вход в зал суда для журналистов никто и не думал. Их присутствие является символом открытости и демократичности процесса, и основано оно на интересе общества получать достоверную информацию о правосудии. А вот фотография… Её задача — сделать новость более вкусной для широкой общественности, привлечь больше внимания не к делу в принципе, а к материалу в конкретной газете. Были и такие аргументы — фотография не просто делается исключительно в интересах прессы, но и провоцирует журналистов вести себя более «агрессивно» — искать всё более громкую сенсацию, всё более удачный ракурс. Это явно не то, что имели в виду отцы-основатели!

После этого процесса в 1930-х в Штатах создаётся система запретов на фотографирование в судах. И, как и в любой системе, в ней сразу начали искать дыры: СМИ всё-таки понимают, что одно дело просто написать проникновенный текст о судебном заседании, другое — снабдить его запоминающейся иллюстрацией. И во многом именно иллюстрация привлекает читателя.

СМИ быстро поняли, что запрет установлен чётко — нельзя именно фотографировать процесс. А вот а рисовать его — можно.

Как именно рисовали процессы в Штатах, Британии, Франции и России — в следующей статье (уже совсем скоро вот ссылка). Там я подробнее расскажу и о своей любимой зарисовке — «Чарльз Мэнсон бросается на Судью Олдера!» за авторством Билла Роблза. Именно с этого рисунка и началось моё увлечение судебной зарисовкой.