Автор: Иван Богданов, Технический писатель 

Московский университет остаётся одним из главных центров научной жизни России, и окрестная топонимика напоминает об этом на каждом шагу. Ломоносовский и Мичуринский проспекты, Менделеевская улица, улица Лебедева — вокруг кампуса собраны имена выдающихся ученых России и мира. Есть среди них и проспект Вернадского, на котором стоит Дом студента, общежитие МГУ, известное каждому его обитателю просто как ДСВ. Значительную часть жизни я провёл в этой общаге и чуть ли не ежедневно ходил по проспекту до первого гуманитарного корпуса, так что фамилия на табличке была для меня привычным фоном. На вопрос, чем знаменит сам Вернадский, я бы тогда ответил что-нибудь про биосферу и ноосферу, и на этом мой запас знаний о нём был бы исчерпан.

Подход, основанный на данных, придумали в 1915 году

Действительно, биосфера и ноосфера прочно срослись с именем Владимира Ивановича Вернадского. Куда реже вспоминают, что в годы Первой мировой войны Вернадский придумал и продвигал то, что сегодня называют подходом, основанным на данных. Сначала собрать точный и полный свод того, какими богатствами располагает страна, и лишь потом строить планы, опираясь на этот массив данных.

Как известно, война никогда не меняется. Зато она безжалостно вскрывает слабые места и подгоняет общество там, где мирная жизнь позволяла не спешить. Двигателем научного и промышленного прогресса её делает не какая-то особая доблесть, а простая необходимость приспосабливаться к происходящему. С Россией в Первую мировую случилось ровно это. Фронты и морские блокады отрезали страну от привычного импорта, на котором держалось военное производство, причём главным довоенным поставщиком химии и точной техники была Германия, то есть именно та страна, откуда теперь не приходило ничего. Без ввозных реактивов, металлов и оптики просели самые чувствительные позиции: порох, взрывчатка, прицелы, инструментальная сталь. При этом многое из недостающего лежало в собственных недрах, просто никто толком не считал, где и сколько.

Мысль добывать своё вместо покупки чужого витала в воздухе задолго до войны. Алексей Поливанов вспоминал, что ещё в 1910 или 1911 году, в бытность помощником военного министра, вместе с генералом Якимовичем, заведовавшим техническими артиллерийскими заведениями, составил список металлов и производств, которые нужны для боевого снабжения артиллерии и в России вполне возможны, но ввозятся из-за границы в ущерб боевой готовности. Свои соображения он изложил в письме председателю Совета министров Столыпину. Вскоре Столыпина не стало, через семь месяцев «ушли» и сам Поливанов, а письмо, по его же невеселой догадке, утонуло в потоке ведомственных справок. Тогда же заглохло и испытание предложенного профессором Горбовым и Миткевичем способа добычи азотной кислоты из воздуха, а без азотной кислоты не бывает пороха.

К 1915 году спохватились всерьёз. Платина, оптическое стекло, вольфрам, снарядная химия — всё это осваивали своими силами, рывками и на энтузиазме одиночек. Системы, которая знала бы, что и где в стране есть, не существовало. Её и взялась строить комиссия Вернадского.

Зачем сегодня вспоминать комиссию Вернадского

«Решения на основе данных» сейчас вписывают в каждую вторую презентацию, и я не преувеличиваю. Загляните в любой отчёт о цифровой трансформации. Складская логистика, выбор площадки под дата-центр, пересборка отчётности — всё подаётся как победа данных над интуицией начальства. Сама привычка при этом кажется недавней, выросшей вместе с дешёвыми процессорами и дисками. На деле подходу больше ста лет, и родословная у него в том числе российская.

Государственные службы, изучающие природные богатства, существовали и до 1915 года. Британцы вели геологическую съёмку с 1835 года. Канадцы с 1842-го. Американская United States Geological Survey появилась в 1879 году и ведала полезными ископаемыми, водами и землями. Только все эти службы выросли из геологической разведки и за её пределы выходили редко. Съемка территории, оценка запасов, отраслевые отчёты, на том и стояли.

Вернадский задумал другое. В его комиссии руды шли в одном ряду с почвами, лесами, водой и энергией рек, а сведения собирались не ради карты месторождений. Вопрос ставился практически: какие отрасли страна может развивать на собственном сырье и что для этого должна сделать наука. Ближайший современный аналог подобрать трудно. Что-то от академического института, что-то от геологической службы, изрядная доля правительственного аналитического центра. В 1915 году ничего похожего в мире, насколько мне известно, не существовало.

За текст я взялся по простой причине. В пересказах вся эта история усыхает до двух фраз, Вернадский, биосфера, дальше тишина. Каркас статьи держат три разных по весу источника. Замысел изложен в программной статье самого Вернадского 1915 года, это первоисточник, остальное вторично. Военный контекст дают мемуары А.А Поливанова. Состав комиссии и её позднейшую судьбу я беру из брошюры Анатолия Асаула, изданной к девяностолетию комиссии. Советская часть истории опирается на свежие работы историков науки, прежде всего М.И. Свержевской и Ю.И. Узбековой, и ссылки на остальных стоят по ходу текста, там, где они в дело идут.

Что такое КЕПС

21 января 1915 года в Физико-математическое отделение Академии наук поступило предложение учредить при Академии особую комиссию. Подписали его пятеро: Вернадский вместе с Карпинским, Голицыным, Курнаковым и Андрусовым. Спустя две недели, 4 февраля 1915 года, комиссию учредили.

Все числа до 1918 года я даю по старому стилю, как они стоят в документах той поры. На новый календарь страна перешла только в 1918 году, разница тогда составляла тринадцать дней, так что учредительное 4 февраля по нынешнему счёту приходится на 17 февраля. Дальше держу старый стиль, чтобы совпадать с источниками.

В административных бумагах и позднейших обзорах комиссия зовётся Комиссией по изучению естественных производительных сил России, сокращённо КЕПС. Сам Вернадский в программной статье называет её комиссией «для исследования» тех же сил. Расхождение пустяковое, и я оставляю его на виду, потому что вторичные пересказы такие шероховатости первым делом и стирают. Перевирают, кстати, и саму аббревиатуру, в сноске одной академической статьи 2013 года комиссия превратилась в «КСЕП».

Состав рос быстро, в первый список вошли около тринадцати академиков, к концу 1915 года членов было уже 109, в 1916 году 131, а в 1917 году 139. Председателем Совета комиссии Вернадского избрали тайным голосованием 11 октября 1915 года.

Главную задачу Вернадский формулировал жёстко, без скидок на военную спешку. Организовать точный, по возможности полный и систематический учёт природных богатств страны, а первым делом собрать доступную всем сводку того, что уже известно, потому что «сейчас такой сводки нет». Подход, основанный на данных, здесь сформулирован за сто лет до самого словосочетания.

Учёт легко спутать с управлением, и на этой путанице держится половина недоразумений вокруг КЕПС. Комиссия собирала и сводила сведения, а решения о том, что добывать и какие заводы строить, оставались за государством и ведомствами.

От простой складской описи Вернадский открещивался заранее. Мало знать, где и сколько чего лежит, писал он, надо уметь этим пользоваться, поэтому учёт по его замыслу включал и способы извлечения, и возможные альтернативы. Разбирая алюминий, он напоминал, что при нехватке в стране криолита и боксита есть смысл присмотреться к корундам и некоторым глинам, хотя металл из них добывать сложнее. 

Как был устроен учет ресурсов

Инструментарий у комиссии был скромный: арифмометры, логарифмические линейки, типография, почта, экспедиционное снаряжение. Для зимы 1915 года в воюющей стране и это было немало, да и для последующего десятилетия тоже. Главное при этом держалось не на приборах, а на том, как комиссия выстраивала работу с данными.

Естественные производительные силы Вернадский делил на три части. Живая природа, то есть почвы, леса, рыба и животный мир. Источники энергии, от рек и ветра до приливов. И недра с рудами, нефтью, углями, подземными водами. Под каждую часть собирались сведения, и самое интересное тут, куда они стекались и как связывались между собой.

Сведения о природных богатствах России собирались по отдельным ведомствам, и в каждом по-своему. Геологический комитет располагал собственными описями, Министерство земледелия — своими, университетские музеи накапливали коллекции и описания, научные общества от Вольного экономического до Минералогического публиковали множество разнообразных научных работ, но единого свода ресурсов никто не вёл. КЕПС стала первой структурой, где академики сидели в одном президиуме с чиновниками. К 1916 году в её работе участвовали пять министерств и десять научных обществ, Центральный военно-промышленный комитет, Главное управление землеустройства и земледелия, был представлен даже Кабинет Его Величества. Через такой состав в комиссию шли и сведения от смежных ведомств, и деньги из казны, основную часть средств в начале 1916 года выделило Особое совещание по обороне. Получалась конструкция, которой сегодня соответствовали бы термины «интеграция данных» и «национальный кадастр природных ресурсов». Базой данных служили не таблицы, а картотеки и многотомные издания, что пусть не очень удобно, но уже позволяло оперировать интегрированными данными.

Комиссия выпускала три типа изданий. Очерки давали быструю сводку по конкретному ресурсу, в одном томе одна тема, от глин до вольфрама. «Отчёты» играли протокольную роль, в них шли тексты заседаний и результаты работ. Главным же был многотомник «Естественные производительные силы России», капитальный свод, в котором первый том отдали не нефти или углю, а ветру как двигательной силе, второй — белому углю, третий — артезианским водам. Параллельно выходила серия «Материалы для изучения естественных производительных сил России», отдельные выпуски со свежими результатами. Доступ к этому своду был открытым в буквальном смысле. Часть тиража бесплатно рассылалась в правительственные и общественные организации, научные общества и редакции газет, а свою задачу комиссия в собственном отчете описывала как «дать в руки каждого промышленного, общественного и государственного деятеля» нужные справки и сведения.

Базовой единицей хранения была карточка. В записке о Минералогическом музее Вернадский требовал держать карточный каталог минералов, «постоянно пополняемый и улучшаемый», и собирать под него материал по каждому месторождению. Назвать это базой данных на бумаге язык поворачивается, до реляционной ей, конечно, далеко, выборку делали руками сотрудники. Принцип при этом уже узнаваем: одна сущность — одна карточка, постоянная актуализация.

Картографическая привязка пришла в комиссию из довоенного опыта Вернадского. Полевую выучку он получил студентом на докучаевской съёмке, итогом которой стала десятивёрстная почвенная карта Полтавской губернии 1892 года. 

В Уральской радиевой экспедиции, которую он же основал в 1911 году, первой задачей шла ревизия всех известных копей с инструментальной съемкой и привязкой к твердо установленным опорным пунктам, прежние описания указывали копи лишь приблизительно, и без точной координаты данные о месторождениях оставались литературой, а не учетом. Ильменский отряд той же экспедиции издал петрографическую карту Ильменских гор со списком минералов. После 1915 года эта линия вошла в КЕПС вместе с самой Радиевой экспедицией, а с 1917 года через Радиевый отдел и работала уже в её составе. Геоинформационных систем здесь, понятно, ещё нет, есть их предпосылка, требование класть каждый объект на координатную сетку, а не описывать словами «за третьей горой направо».

Экспедиции в военные годы почти не проводились. Денег даже со взносами Особого совещания на полноценные полевые исследования не хватало, и комиссия занималась в основном лабораторными изысканиями, совещаниями и систематизацией уже накопленных наукой сведений. Немногочисленные выезды 1916 года, Кривой Рог, Урал, Кавказ, Крым, приграничные с Турцией и Персией места, носили локальный характер. Размах пришёл в двадцатые, когда Академия проводила по сорок-пятьдесят экспедиций в год, от Курской магнитной аномалии до Кара-Богаз-Гола и Якутии, причём здесь источники расходятся в акцентах. Часть исследователей записывают эти экспедиции за КЕПС, а часть считают, что организовывали их по большей части различные академические структуры, сама же комиссия предпочитала камеральную работу, и молодые сотрудники в конце двадцатых ворчали, что им достается лишь написание обзоров.

Состав комиссии был под стать разбросу тем. Рядом с геологами и химиками в КЕПС работали кораблестроитель Алексей Крылов, ботаник Владимир Комаров, генетик Николай Вавилов, физиолог Иван Павлов, биолог Николай Кольцов. Для начала века, когда науки предпочитали сидеть по своим кафедрам, один и тот же регион, осмотренный геологом, почвоведом и экономистом по общему плану, был редкостью.

Оргструктура при этом жила и перестраивалась на ходу. К 1918 году внутри комиссии работали девятнадцать тематических отделов, от соляного и газового до отделов животноводства, дикорастущей флоры и исследования Севера, летом добавилось Московское отделение со своими отделами, от плавленого кварца до пчеловодства и изучения Курской аномалии. Структуру регулярно упрекали в случайности и несогласованности, на что Вернадский отвечал прямо: «Проблемы и отвечающие им отделы должны возникать по требованиям жизни», а не из теоретических построений. Это та же честная позиция, что и в программной статье, где он отказывался давать исчерпывающую программу, жизнь будет ставить новые задачи по мере решения прежних.

Накопленные данные требовали постоянных структур для их обработки, и комиссия начала ими обрастать. 10 января 1917 года Вернадский делает доклад «О государственной сети исследовательских институтов», и в том же году комиссия отправляет на рассмотрение Временного правительства проекты уставов, расходные расписания и программы для двух будущих институтов, платинового и физико-химического анализа. Тогда же появляется Радиевый отдел, с 1922 года самостоятельный Радиевый институт, директором которого стал сам Вернадский. Сколько институтов выросло из КЕПС в итоге, источники считают по-разному. Большая российская энциклопедия говорит о шестнадцати, статья Русского географического общества о четырнадцати плюс три лаборатории и музей, монография Кольцова о полутора десятках, а мемуарист Щербаков вспоминал КЕПС конца двадцатых как организацию, объединявшую двадцать шесть институтов. Расхождение оставляю на виду, считали все по-разному, и это видно даже по воспоминаниям участников.

Самое известное применение собранных данных произошло уже после революции. План ГОЭЛРО, утверждённый 22 декабря 1920 года, размещал электростанции в соответствии с распределением источников энергии, водных ресурсов, угля и торфа, и опирался при этом на информацию КЕПС. Так, во всяком случае, формулирует вклад комиссии статья РГО. Сама связь при этом подтверждается и учебной литературой по региональной экономике, где сетка экономического районирования, использованная в ГОЭЛРО и пятилетних планах, выводится из работ КЕПС и её преемников.

Если собрать всё вместе, проступает контур, знакомый каждому, кто строил корпоративное хранилище данных. Источники на местах, стандартное хранение, публикации в роли витрин. Поверх располагаются экспертные группы, потребитель один и очень большой — государство. Вместо очередей сообщений почта, вместо дашбордов многотомник.

От учёта к плану и что выросло из комиссии

Граница между учетом и планом, которую планировал Вернадский, в советские годы начала размываться. В 1929 году под его председательством работала подкомиссия по реорганизации КЕПС, и сам он предлагал превратить комиссию в крупный исследовательский институт. Решение в итоге было принято иное. В апреле 1930 года сессия Академии наук объединила КЕПС с Особым комитетом по исследованию союзных и автономных республик и Комиссией экспедиционных исследований в Совет по изучению производительных сил, СОПС. Собственных институтов новый Совет не имел, зато мог привлекать к работе любые академические организации. Возглавил его нефтяник Иван Губкин, член Госплана СССР и сторонник «инициативного заказа», то есть объединения сил Академии под практический результат к заданному сроку.

Совет концентрировал научный потенциал и быстро отвечал на производственные задачи, чего отраслевые институты Академии наук не умели. Цена у этого решения была своя, тематику работ всё чаще задавали ведомства-заказчики, а не сами ученые. Одна из самых крупных по объёму финансирования экспедиций Совета первой половины тридцатых, изыскания по трассе будущей Байкало-Амурской магистрали с 1933 по 1935 год, велись по заказу ГУЛАГа.

Как смена курса отражалась на конкретных проектах, видно по судьбе экспедиций. Кулундинскую, работавшую с 1931 по 1934 год под создание сульфатно-содовой базы в Сибири, закрыли, не доведя до конца. Президиум Академии наук позже объяснял провал отсутствием технико-экономической проработки, накопленные материалы нельзя было ни оценить, ни передать промышленности, данные собрали, а слой анализа над ними не построили. У исследователей есть и вторая причина. В июле 1938 года Совнарком постановлением «О научных экспедициях Академии наук в 1938 г.» временно развернул экспедиционную работу с востока на запад, перед войной ставка делалась на готовность европейской части страны, Урала и Кавказа, и финансирование восточных тем приостановили, прервав обработку уже собранного.

Весной 1948 года Академия наук готовила конференцию по производительным силам Кузбасса, и 20 мая заместитель председателя Госплана предложил Совету министров передать руководство такими конференциями Госплану, поскольку Академии наук «непосильно правильно определить перспективы развития производительных сил областей» с точки зрения всего народного хозяйства. Постановление вышло 2 июня, а созыв самой конференции в ноябре 1948 года оформлялся документом за подписью Сталина. Экспертиза внутри Совета умела и тормозить проекты. В мае 1950 года бюро президиума СОПС разбирало проекты переброски стока сибирских рек в Арало-Каспийскую низменность, с плотиной на Оби, водохранилищем в 25 миллионов гектаров и семью ГЭС, а в альтернативной схеме с каналом длиной около четырёх тысяч километров. Гидролог Цинзерлинг возразил, что климатические последствия переброски в проектах не просчитаны, и бюро констатировало, что авторы преувеличивают и народнохозяйственную необходимость работ, и потребные капиталовложения. Экономисты Немчинов и Струмилин изложили это в докладной записке президенту Академии наук, дипломатично назвав дискуссию «острой по форме». В 1951 году проект канала между Обью и Иртышом был приостановлен, возможно, не без связи с этой экспертизой. До громких споров о повороте сибирских рек тогда оставалось ещё три десятилетия.

Развязка наступила при экономисте. С 1949 года Совет возглавлял Василий Немчинов, доводивший линию учёта до её математического предела. В работу пошли территориальные модели производства, межотраслевые балансы районов, матрицы обеспеченности ресурсами, и поверх этого экономико-математическая обработка, позволявшая решать задачи оптимального размещения производства. В сентябре 1960 года СОПС передали в Госэкономсовет Совета министров, а в 1962 году в Госплан. От картотек 1915 года до задач оптимизации прошло меньше полувека. Сама инженерная логика при этом никуда не делась, прежде чем планировать, надо знать наличное состояние, и компания, которая перед расширением мощностей сводит воедино, что у неё где стоит и насколько загружено, повторяет в малом то, что комиссия Вернадского делала с недрами целой страны.

Что важно помнить про КЕПС

История комиссии тянется дальше, чем можно было ожидать. СОПС пережил саму советскую систему, в 1992 году он стал Советом по размещению производительных сил и экономическому сотрудничеству. История любит повторы, еще в 1967 году при Академии создали вторую комиссию с той же аббревиатурой КЕПС, и в 1997 году обе линии слили обратно в Совет по изучению производительных сил. От записки 1915 года организационная преемственность дотянулась до конца века, растеряв по дороге людей, архивы и первоначальный размах.

За рамками текста осталось немало, в том числе радиевая линия, из которой вырос целый институт с прицелом на атомную энергию, подробности украинской части работы и судьба СОПС в военные и послевоенные годы, она тянет на отдельную статью. На полноту я не претендую, помня оговорку самого Вернадского про невозможность исчерпывающей программы. Сводить историю к «раньше было лучше» тоже не стоит, раньше было иначе, без вычислительных мощностей и почти без приборов, на полевых отрядах, письмах из губерний и многотомниках. Человек, чьё имя я годами читал на табличке по дороге из общаги, успел применить правило «сначала описать, потом планировать» к целой стране.