Откуда вообще взялся этот вопрос

У меня этот вопрос начался не с книг и теорий, а почти с пейзажа за окном.
Я живу в Таиланде и вижу, как страна стареет быстрее, чем успевает придумать, как с этим жить. В 2025 году доля людей старше 60 лет здесь превысила 20 процентов, число рождений впервые упало ниже 500 тысяч, а суммарный коэффициент рождаемости опустился примерно до 1,0 ребёнка на женщину (данные UNFPA Thailand).
Старая модель, в которой дети содержат родителей, уже трещит, а новая ещё толком не построена. По данным Всемирного банка, пенсионными схемами охвачена лишь примерно треть трудоспособного населения Таиланда, а более трёх четвертей людей старше 60 лет называют главным источником дохода работу или помощь семьи.
Демография меняется не где‑то в абстрактной статистике: это видно в разговорах, в устройстве семей, в настроении общества, в том, как мало у будущего запаса прочности.
Потом я понял, что дело не только в Таиланде и даже не только в Азии.
Чем больше смотришь по сторонам, тем сильнее возникает ощущение что текущая капиталистическая система мироустройства все меньше смотрит на человека, как на цель собственного существоания, а все больше как на ресурс. И это не следсвтивие какой‑то злой воли «мирового правительсва», это происходит даже скорее неосознанно. Shit happens вот и все.
Всё вокруг начинают оценивать примерно одинаково: можно ли извлечь больше, сделать быстрее и дешевле. А вопрос, как при этом живётся людям, всё чаще отходит на второй план. Главное, чтобы система продолжала расти.

Иногда это видно буквально. В 2014 году журнал Nature писал о проекте в китайском Ланьчжоу, где около 700 гор срезали или планировали срезать, чтобы получить более 250 квадратных километров ровной земли под городскую застройку. Авторы предупреждали, что такие проекты проводятся быстрее, чем накапливаются знания об их экологических последствиях (Nature).
Другой пример, который удалось увидеть своими глазами: дорога к северному базовому лагерю Эвереста. В 2008 году на китайской стороне завершили реконструкцию 108-километровой дороги, проложенной ещё в 1978 году. Первоначально она оставалась гравийной, но к 2016 году маршрут до самого базового лагеря уже был полностью заасфальтирован (правительство Тибетского автономного района, National Geographic).
И теперь можно наблюдать несколько дикую по виду картину: дискотека на высоте 5000+ метров где китайские туристы с кислородными баллонами за спиной снимают тик‑токи и попиают пивко, а еще недавно это были труднодоступные места «не для всех», теперь ты ночушь в палатке, которая толлько выглядит таковой, по факту это гостиница в виде палатки.

Для меня субъект этого преобразования — капитализм. Он сам не взрывает горы и не укладывает асфальт. Его руками становятся люди, корпорации и государственные структуры. Именно капиталистическая логика заставляет снова и снова переделывать природу в инфраструктуру, землю, логистику и прибыль.
Мы уже почти не замечаем самой установки: если что‑то существует, от него должна быть польза. А если пользы пока нет, это можно переделать. В такой логике гора превращается в участок, до которого ещё не добрались.

Капитализм как квази‑живая система

Отсюда у меня и появилась мысль: а что, если капитализм — это не просто экономическая система, а нечто похожее на квази‑живой организм?

Не в мистическом смысле — ведь у него нет сознания, намерений или воли. Он ничего не «хочет» в человеческом смысле, но некоторые его свойства похожи на свойства живых эмерджентных систем.
Капитализм умеет переживать кризисы, перестраиваться и заходить туда, где раньше рынка почти не было: в образование, медицину, общение, свободное время. Удачные способы зарабатывать быстро копируются, неудачные исчезают. В этом смысле он действительно похож на живую систему, хотя ни сознания, ни общей воли и никакой души у него нет.

Если смотреть на него так, возникает вопрос посложнее привычного спора о том, хорош капитализм или плох. Что происходит с этой системой, когда она упирается в человеческие пределы?
Что будет с системой, когда людей начнёт становиться меньше, а население стареть? Что если рождение ребёнка всё чаще выглядит большим и дорогим проектом, который люди не уверены, что потянут? Что произойдёт, если молодые будут входить во взрослую жизнь уже уставшими, тревожными и без особого доверия к будущему?

И это уже не просто ощущение, что всех вокруг накрыло. По данным ВОЗ, в 2021 году с психическим расстройством жил почти каждый седьмой человек на планете, а в первый год пандемии распространённость тревоги и депрессии выросла сразу на 25 процентов. В странах ОЭСР потребление антидепрессантов с 2011 по 2021 год увеличилось почти в полтора раза.
И сколько такая система вообще сможет расти, если её главный ресурс «человек» сам начинает заканчиваться?

Здесь вопрос перестаёт быть только демографическим: если система долго росла за счёт человека, что она будет делать, когда человек становится для неё дорогим, нестабильным, требовательным и слишком медленным? Не враждебным ей, а просто менее удобным, чем раньше.

Я не думаю, что где‑то за закрытыми дверями сидят злые люди, которые придумывают, «как уничтожить человечество». Конспирологическая версия в каком‑то смысле даже успокаивает: если есть заговор, значит, кто‑то хотя бы понимает, что происходит.
Скорее всего, всё банальнее: каждый принимает вполне разумное решение на своём участке, а в сумме получается будущее, которое никто не выбирал.

Здесь нам помогает понятие аттрактора из математики динамических систем. Аттрактор — состояние, к которому система приходит из разных исходных точек. Участники могут хотеть совершенно разного, но конкуренция, прибыль и необходимость выживать на рынке снова и снова толкают их к похожим решениям. Со стороны результат выглядит чьим‑то планом, хотя никакого общего плана не было.

Поэтому сравнение не с диктатором, а с вирусом кажется мне точнее. Вирус не хочет убить носителя: он просто воспроизводится по своей логике. Если эта логика оказывается разрушительной для среды, процесс всё равно продолжается, пока не упрётся в предел.

Вот к какой неприятной мысли я в итоге прихожу. Никто, скорее всего, не собирается уничтожать человека. Просто в какой‑то момент может оказаться, что при принятии решений его уже не особенно учитывают. Система продолжает работать, но больше не ради человека, он больше не «главный» и я сейчас не про банальный антропоцентризм.

Что меняется, когда человек перестает быть центром

Это уже частично происходит. Всё больше решений принимается в системной логике.
Эту логику уже легко заметить вокруг. Ленту новостей нам собирает алгоритм. На работе почти любое действие пытаются перевести в цифры: продуктивность, скорость, удержание, конверсию. Отдых тоже становится чем‑то вроде технического обслуживания самого себя: надо восстановиться, чтобы снова нормально работать. Джонатан Крэри писал, что даже сон в позднем капитализме выглядит последним куском жизни, который пока нельзя занять работой или потреблением.

Человек всё ещё нужен, но система всё чаще видит только его показатели: сколько он стоит, сколько производит и насколько предсказуемо себя ведёт. Еще одна метрика производная от денег.
Здесь появляются технологии: искусственный интеллект, автоматизация, алгоритмические системы, цифровая инфраструктура. Сами по себе они не являются злом. Я по‑человечески верю в инновации и в то, что люди умеют создавать новое удивительное, умеют творить. Сам пользуюсь ИИ, как инструментом и верю в прогресс, по мере возможности, вырос на научной фантастике.
Технологии правда могут сделать жизнь лучше: помочь врачу раньше заметить болезнь, снять с человека рутину, дать доступ к знаниям. Но у них нет собственной цели так как она появляется в тот момент, когда технологию начинает кто‑то использовать.
Если компании внедряют ИИ прежде всего ради экономии и скорости, он будет становиться всё лучше именно в этом. У алгоритма нет злой воли: просто компания, которая с его помощью тратит меньше денег на людей, получает преимущество. Остальным приходится делать то же самое, даже если они не собирались.
Если человек проигрывает машине по удобству, скорости и предсказуемости, его роль начинает сужаться. Никто не обязан принимать отдельное решение о его замене. Это может происходить само собой, через тысячи решений об эффективности.

И ранее в истории технологические уклады менялись, одни профессии исчезали, а вместо них появлялись другие. Меня здесь больше занимает другое: останется ли человек тем, кто решает, зачем всё это работает и куда должно двигаться. Или система научится расти дальше, почти не спрашивая его и всё меньше будет нуждаться в человеке как в носителе смысла.
Он останется как потребитель, объект управления, источник данных и биологическая единица, но не обязательно как субъект.

Тогда разговор о будущем становится уже не только экономическим.
И тут у меня простой вопрос: а нам самим‑то какое будущее нужно? Нас устроит мир, в котором всё делается быстрее и дешевле, но человек значит всё меньше? Согласны ли мы обслуживать системы, решений которых уже не понимаем? И сможем ли в какой‑то момент сказать: да, это полезно и эффективно, но мы не хотим так жить?

Четыре процесса, которые могут идти одновременно

Когда я сначала пытался представить возможное будущее, у меня получилось четыре сценария (я не придумал с нуля их и не претендую на оригинальность, думаю много кто об этом уже писал ранее или снимал фильмы).
Однако сценарий предполагает, что реализуется один из вариантов. А есть, скорее, четыре разных процесса, которые уже идут и могут накладываться друг на друга.

1. Старение и сокращение населения

Первый процесс — это старение обществ и сокращение числа людей трудоспособного возраста, почти все страны закончили демографический переход, осталась Африка, но и там процесс уже идет во‑всю. Система будет вынуждена приспосабливаться: менять пенсионные модели, медицину, уход, миграционную политику и само устройство труда.
ИИ здесь может использоваться и для вытеснения людей, и для компенсации их нехватки. Например, брать на себя рутину там, где человеческих рук уже физически недостаточно.
Это самый спокойный вариант адаптации. В нём технологии остаются инструментом, а государства и общества ещё способны решать, для чего этот инструмент нужен.

2. Концентрация власти у владельцев инфраструктуры

Второй процесс — переход власти к тем, кто контролирует платформы, данные, вычислительные мощности и каналы доступа. Привет Google, Anthropic, Amazon, OpenAI.
Государства, конечно, при этом никуда не исчезают. Рынки тоже сохраняются, но всё больше реальной власти оказывается у владельцев инфраструктуры, без которой невозможно работать, общаться, покупать, получать информацию и принимать решения.
Люди начинают делиться не только на богатых и бедных. Возникает разница между теми, кто имеет доступ к системам и способен на них влиять, и теми, кого эти системы лишь оценивают и распределяют. Эта разница уже вполне заметна, хотя пока мы редко называем её именно так.

Формально свобода может сохраняться, но её содержание постепенно меняется.

3. Фрагментация мира

Третий процесс — это распад общего мира на блоки и зоны с разным уровнем технологий, безопасности и качества институтов. Это уже происходит и ускоряется.
Где‑то будут сохраняться высокий уровень жизни, медицина, образование и работающая инфраструктура. В других местах будут накапливаться старение, бедность, отток молодых и деградация институтов.
Человечество при этом не исчезает и даже не движется в одном направлении. Одни общества живут в будущем, пока другие застревают в затянувшемся настоящем.

4. Технологическое расслоение людей

Четвёртый процесс связан с доступом к ИИ, биотехнологиям, когнитивным усилителям и системам принятия решений.
Сначала это будет выглядеть как обычное экономическое неравенство: у одних есть лучшие инструменты, медицина и образование, у других этого нет. Но со временем разрыв может стать глубже. Одна часть людей получит возможность постоянно усиливать собственные способности, здоровье и влияние. Остальные останутся биологическим большинством, которое всё ещё необходимо системе, но всё меньше определяет её направление.
Тогда речь пойдёт уже не только о неравенстве доходов, а о неравенстве в самой степени субъектности.

Все эти процессы не исключают друг друга: страна может одновременно стареть, автоматизировать труд, усиливать власть платформ и закрываться внутри собственного геополитического блока. Поэтому будущее, скорее всего, окажется смесью этих процессов, причём в разных пропорциях для разных обществ.

Главный вопрос

Но важнее, возможно, не точный прогноз, а вопрос, который всё это ставит перед человеком.

Если мир, в который мы входим, действительно будет всё меньше похож на привычный, как в нём жить? На что опираться, когда наше внимание постоянно растаскивают, а почти каждое действие измеряют эффективностью? Что делать с тем, что плохо поддаётся оптимизации: дружбой, любовью, детьми, старением, ошибками? Как не начать считать себя неисправным только потому, что ты устал, замедлился или не хочешь быть полезным каждую минуту?

Мне кажется, ответ не может быть только политическим или технологическим. Он неизбежно будет ещё и личным.
Рано или поздно каждому придётся самому решить, что он не готов отдавать этой логике. Что в своей жизни он не станет превращать в проект с показателями и результатом. И в какой момент требование быть быстрее, полезнее и продуктивнее уже начинает убивать саму жизнь.

Потому что в мире, где система становится всё умнее, быстрее и безличнее, человеческую меру легко потерять незаметно.

И, возможно, главный вызов будущего не в том, чтобы остановить технологии или победить капитализм. Это, скорее всего, и невозможно, и наивно. Главный вызов на мой скромный взгляд — это не дать миру, построенному на логике роста, окончательно разучиться отвечать на вопрос: ради кого всё это вообще?
Пока этот вопрос ещё можно задавать, не всё потеряно.
Потому что будущее определяется не только тем, что система умеет делать, но и тем, что человек всё ещё считает недопустимым.