В первой части статьи я взялся консультировать НФ-ужастик про экспедицию на планету Инфра у коричневого карлика, звезды, которая почти не светит, но греет. Расписал физику, атмосферу, особенности климата. И сценку режиссёру подбросил эффектную:

«...Тепловизор видит овраги, следы животных, горячие растения, снежные заносы как чёрные ямы, вулкан как прожектор. Глаз видит звёзды и ничего на земле, пока не включишь фонарь. Вот тебе и ужастик: пятно света фонаря в океане темноты, а в тепловизоре проявляются окрестности, почти чёрная земля, серые заросли и подкрадывающиеся низкие яркие силуэты».

Перечитал через неделю, и стало стыдно. Какие ещё «подкрадывающиеся яркие силуэты»?! Как в моем примитивном умишке зародилась мысль выпустить на охоту теплокровного хищника в мир, где природный тепловизор есть у каждого? Нет, я понимаю, откуда растут ноги у этого киноштампа: мы все смотрели «Хищника» и привыкли к красивой картинке, когда в синем поле прибора ночного видения зловеще краснеют силуэты будущих жертв, которые в ИК не видят (ну, без приборов). А на Инфре и день, и особенно ночь принадлежат инфракрасному диапазону. Местная фауна миллионы лет разглядывает друг друга в ИК, тепловые датчики есть у всего живого, как есть глаза у почти всех земных обитателей. И выпускать на охоту теплокровного зверя с горячей шкурой глупо. Во‑первых, от него в ужасе разбегутся все, потому что он виден вдали и слепит глаза вблизи; а во‑вторых, на морозе такой «сияющий силуэт» быстро растеряет всё тепло своего тела и замёрзнет насмерть быстрее, чем добудет себе обед.

Заполярная фауна уже давно решила эту задачку. Когда в Арктике биологи впервые попробовали считать белых медведей с вертолёта при помощи инфракрасных камер, их ждал конфуз: тепловизор медведя не видел! Снег на экране холодный, льдины холодные, и медведь точно такой же холодный призрак, выдающий себя разве что крошечной тёплой точкой носа да струйкой пара при выдохе. Секрет прост, как сибирский валенок: волоски медвежьей шерсти внутри полые, набитые микропузырьками воздуха, и работают как идеальный тепловой затвор, они намертво запирают длинноволновое инфракрасное излучение тела (те самые 8–14 микрометров) внутри мехового скафандра. А у полярного песца, который бегает по льду при минус пятидесяти и не примерзает лапами к насту, внутри конечностей спрятан противоточный теплообменник, в котором горячая артериальная кровь на входе в лапу отдаёт почти всё тепло холодной венозной крови, возвращающейся в туловище. В итоге внутри тушки песца комфортные плюс тридцать восемь, а в подушечках лап около нуля. Зверь не греет попусту вечную мерзлоту и не оставляет на снегу «ярких» следов.

А теперь перенесём эту инженерную логику на Инфру, где мороз под утро суровее арктического, а тепловое зрение есть у каждой твари. Как должен выглядеть наш киношный хищник, назовём его «нулевиком» за его тепловую незаметность?

Прежде всего, снаружи он должен иметь ровно ту же температуру, что и валун, возле которого сидит в засаде. Внутри это массивная приземистая широкоплечая машина с горячей кровью и мощным сердцем. Но поверх жировой прослойки его туловище укутано в трёхслойный композитный панцирь: перекрывающиеся роговые щитки, пронизанные миллионами газовых микрокамер: живой пенопласт‑аэрогель, армированный пиритом, как раковина глубоководной улитки, а поверх щитков ещё и густая пепельно‑серая бахрома из полых волосков. В нижних сегментах его широких лап вообще нет мышц: лишь кости, когти‑ледорубы и длинные стальные сухожилия, которые приводятся в движение мускулатурой, спрятанной глубоко в тёплом брюхе, за противоточным теплообменником. Температура его подошв на ночном морозе минус тридцать: он может пройти по промёрзшему снежному насту и не оставить тёплого следа.

А как быть с дыханием? Белого медведя с вертолёта как раз по тёплому выдоху и засекли! На Инфре первый же клуб горячего пара изо рта в морозном воздухе вспыхнет в чужих инфракрасных глазах сигнальной ракетой. Поэтому пасть нулевику нужна только для того, чтобы кусать и рвать. Вдыхает он через широкие клапаны на груди, а выдыхаемый воздух гонит из лёгких по длинному плоскому лабиринту‑змеевику, который тянется под внешними щитками вдоль всего хребта. Пока выдох бежит по этому радиатору обратного цикла, он остывает до внешней температуры, а вся влага вымерзает на стенках в сухой иней. Никакого пара, никакого тёплого носа. Только раз в десять минут из хвостовых щелей на мёрзлую щебёнку с сухим шорохом высыпается горсть вымороженной снежной пудры.

И глядеть этот зверь на мир должен не обычными глазами с водянистым хрусталиком (вода поглощает инфракрасные лучи), а двумя огромными вогнутыми зеркалами из многослойных пластинок гуанина, как у глубоководной рыбы‑призрака. Причём это живое интерференционное зеркало умеет перестраиваться по длине волны — точно по тому же принципу, по какому меняет цвет кожа хамелеона, раздвигая и сближая нанокристаллы гуанина в упругой матрице. Днём пластинки сдвинуты плотнее: глаза отливают тёмной медью и собирают в фокус тусклый багровый свет карлика и ближние инфракрасные лучи. А с наступлением стодневной ночи матрица набухает, зазор между кристаллическими слоями расширяется — и зеркало уходит глубоко в длинноволновый тепловой диапазон, высматривая во мраке малейшие проблески чужого тепла, а в луче прожектора такие глаза кажутся двумя угольно‑чёрными провалами с холодным фиолетовым отливом. Вдобавок у нашего нулевика, совсем как у земных северных оленей в Заполярье, напрочь отключены гены суточных часов. Это люди со своими циркадными ритмами уже на вторую неделю начнут лезть на стенку от полярного психоза, а местный хищник привычно дремлет в засаде короткими двадцатиминутными урывками десятки дней ночи кряду.

Вот только за любую идеальную инженерную схему физика берёт плату. «Живому термосу» некуда сбрасывать собственное мышечное тепло. Если наш нулевик в стелс‑режиме увлечется погоней, он буквально сварится в собственном соку от теплового удара. Поэтому он не бегает марафоны, он сутками лежит каменной глыбой, поджидая жертву, чтобы настичь её за один короткий, стремительный бросок. И лишь когда дело сделано, или когда в разгар дня воздух прогревается до сорока градусов, зверь вынужден поднять вдоль спины бронированные щитки‑створки, обнажить багровую сеть кровеносных сосудов и стравить лишний жар в небо.

А теперь, режиссёр, оцени, какой кадр ты терял со своими «яркими силуэтами»! На Инфре ведь давление в одну атмосферу, громоздкие скафандры актёрам не нужны, они ходят в дохах и прозрачных кислородных масках‑«намордниках» с налобным фонарём и откидным тепловизором. Человек смотрит в тепловизор: вокруг жилого модуля мёртвая сине‑чёрная пустыня, ни единого светлого пятна. Он спокойно подходит к ближайшему валуну, светит на него лучом фонаря... и в двух метрах от своего прозрачного намордника видит массивную пепельную тушу, осыпающуюся сухой ледяной пудрой, и зеркальные блюдца глаз, которые давно и внимательно следили за ним в упор. А в тепловизоре по-прежнему ничего! Стрелять пулей в пиритовую броню твари бесполезно: нужно или бежать или бросить ему под брюхо термитную шашку. Тогда живой термос закипит, рефлекторно распахнёт спинные радиаторы и вспыхнет во всех прицелах ослепительным пятном.

Кстати, о киношных штампах. В черновике сценария у нашего режиссёра появилась ещё одна любимая деталь: раз я ему сказал, что на Инфре приливы должны быть эдак в пятьдесят тысяч раз сильнее земных, то он сделал вывод, что каждые сто дней, ровно по будильнику, по планете должно пробегать «литосферное цунами» — девятибалльное землетрясение, когда каменная кора встаёт дыбом, трескается под ногами героев и глотает вездеходы.

Ау, гений! Прекрати галлюцинировать и посмотри себе под ноги. Прямо сейчас, пока ты читаешь, твёрдая каменная кора Земли под тобой поднимается и опускается дважды в сутки. Полметра вверх, полметра вниз. Одно только Солнце дёргает материки на пятнадцать‑двадцать сантиметров, а остальное добавляет Луна. И что, у тебя чашка с тыквенным латте со стола спрыгивает? Стены трещат? Нет. А почему? Да потому, что длина этой приливной волны двадцать тысяч километров, половина окружности земного шара. Когда на полметра плавно, за шесть часов, поднимается весь континент от Лиссабона до Владивостока, вместе с твоей тушкой, уклон поверхности меняется на такие ничтожные доли угловой секунды, что заметить это можно только по спутникам, да на сверхточных приборах. В ЦЕРНе, например, двадцатисемикилометровое кольцо Большого адронного коллайдера из‑за этого каменного прилива дважды в сутки растягивается и сжимается на один миллиметр. И физикам ещё со времён первых больших ускорителей приходится вводить часовые поправки.

Даже на спутнике Юпитера Ио, где приливный горб вздымает каменную твердь на сто метров каждые сорок два часа, нет никаких «бегущих стен камня». Кора просто медленно, величаво дышит, как грудь спящего великана. На Инфре, где период этого вдоха и выдоха растянут на сто земных суток, ты вообще не почувствуешь ничего. Зато ты увидишь и услышишь, как этот медленный пресс работает на разломах - как на сатурнианском Энцеладе. Когда волна идёт на растяжение, каменные губы разломов расходятся, как жабры, и из расщелин с рёвом бьют гейзеры и клубы горячего пара; когда фаза меняется на сжатие, трещины смыкаются и выбросы затихают. На Инфре вся сеть тектонических каньонов дышит по этому расписанию: пятьдесят суток разломы распахнуты и выдыхают в морозную мглу тёплый пар, сероводород и метан, согревая жизнь вокруг себя, а следующие пятьдесят суток сжимают челюсти и засыпают.

И эта же приливная мельница делает кое‑что ещё более важное — она кормит всю планету. В комментариях к первой части статьи меня сразу спросили: позвольте, а откуда на Инфре вообще взялись теплокровные звери и пятнадцать процентов кислорода? На Земле кишечная палочка в тепле и сытости делится каждые двадцать минут, а какая‑нибудь подземная бактерия на голодном пайке копит силы на одно деление по десять лет! На скудном инфракрасном свету коричневого карлика эволюция будет ползти как сонная муха, застрянет на одноклеточной слизи. Логично? На первый взгляд (глядя вверх) — вполне. А если посмотреть под ноги...

Подземная бактерия делится раз в десятилетие не потому, что вокруг темно, а потому, что она замурована в мёртвом граните без притока питательных веществ. Но спуститесь к чёрным курильщикам на дно океана: там в такой же кромешной тьме живёт двухметровый трубчатый червь рифтия. У него нет ни рта, ни кишечника, его кормят симбиотические серобактерии, разлагающие вулканический сероводород. И знаете что? Это самое быстрорастущее морское беспозвоночное на нашей планете: восемьдесят пять сантиметров в год. А в румынской пещере Мовиле, наглухо запечатанной уже пять с половиной миллионов лет, на одном хемосинтезе кипит биом с пауками, водяными скорпионами и пиявками. Эволюцию подгоняет не свет, а крутизна энергетического перепада и зубы соседа, который пытается тебя сожрать.

И с кислородом на Инфре прилив разобрался задолго до того, как первое растение когда-то выбралось на сушу. Пока медленный стосуточный горб сгибает и разгибает кору планеты, вдоль тысяч разломов породы непрерывно ползут и перетираются в присутствии воды. Когда обычный кварц дробится в воде, оборванные связи кремния на свежих сколах напрямую рвут молекулы воды на водород, перекись и свободный кислород, и это в полной темноте. В 2024 году океанологи опустили датчики на четырёхкилометровую глубину в Тихом океане и поймали морское дно с поличным: оно не потребляло кислород, а вырабатывало его. Виновниками оказались рассыпанные по илу «картофелины» из слоёв марганца, никеля и меди. Из‑за разности потенциалов между металлами каждая такая каменюка в солёной воде работает как батарейка, круглосуточно разлагая воду электролизом на водород и кислород.

А теперь представьте пологие берега и чёрные пляжи Инфры. Береговая линия здесь не стоит на месте: пятьдесят суток океан затапливает сотни километров материка, а следующие пятьдесят суток отступает, оставляя бесконечные илистые топи, сплошь усеянные выброшенными из вулканических недр рудными конкрециями. Зачем местной прибрежной флоре ждать милостей от тусклого карлика, когда под ногами валяется дармовое электричество? На этих отмелях царствует аккумуляторник, расползшаяся на десятки километров чёрной грязи паутина из упругих жгутов толщиной в руку. Снаружи каждый жгут одет в угольно‑чёрную меланиновую кожуру, как у чёрных грибов из разрушенного реактора Чернобыльской АЭС, где меланин под ударами квантов и тепла вчетверо ускоряет перенос электронов. А внутри вместо сосудов с соком тянутся белковые жилы с кристаллами пирита и сульфидов меди, настоящие многожильные провода. Нижние отростки уходят в сероводородный ил и, как клеммы, обхватывают рудные «картофелины», а верхние ветви на поплавках торчат в воздух. Замыкая через себя эти полтора вольта разности потенциалов, растение на чистом токе штампует сахара из углекислоты, греет само себя теплом ночью, а побочный водород копит и собирает в чёрные пузыри со спорами, запуская их по ветру, как воздушные шары.

Но то на побережьях, в тёплых электрических болотах. А наверху, на открытых всем ветрам каменных плато, стодневная ночь не щадит никого, и перед самым рассветом этот мир выглядит так, будто жизнь здесь никогда не зарождалась. В комментариях к первой части справедливо заметили: на тусклом инфракрасном пайке коричневого карлика обычный земной фотосинтез не запустится, разве что эволюция выдумает многоступенчатый каскад или какие‑нибудь «чешуйки из галлия». Да, всё так, нужен сценарный рояль в кустах, чтобы оправдать кислородную атмосферу в сценарии.

Главный способ заставить фотосинтез работать на «слабых» ближних инфракрасных лучах — это упомянутый многоступенчатый каскад. На Земле зелёный лист соединяет последовательно две фотосистемы, тратя по два фотона на каждый оторванный от воды электрон; а на Инфре эволюция соединила в цепочку четыре ступени подряд, чтобы набрать нужный вольтаж. А как же «чешуйки из галлия» и заманчивая идея складывать два слабых инфракрасных фотона в один мощный, оптическая апконверсия, которую физики давно освоили на кристаллах с редкоземельными лантаноидами? Благо на Земле под Неаполем, в кислых серных котлах вулкана Сольфатара, как раз нашли бактерию, которая жить не может без редкоземельных металлов и встраивает лантан с неодимом прямо в свои белки. Тут всё не так хорошо; специалист скажет, что выход апконверсии падает пропорционально квадрату яркости света, и на рассеянном сумеречном свету Инфры она просто не заведётся. Поэтому, если местная флора и приручила этот квантовый фокус как подспорье к четырёхступенчатому каскаду, ей пришлось бы упаковать редкоземельные кристаллы в сухую безводную кутикулу и собрать свет карлика вогнутым зеркалом. Вот на этой связке, каскаде фотосистем и концентрации света и тепла в фокусе, и существует распространённое на Инфре растение, которое астронавты прозвали тарельником, или чёрным подсолнухом.

Привычных веток с листвой у него нет: мелкий листик на ледяном ветру мгновенно вымерзнет, да и размытый свет бурого диска нужно сначала сфокусировать, усилив хотя бы раз в двести. Выше не получится, так как диск карлика далеко не точечный источник, на небе Инфры это багровое светило в восемь-девять угловых градусов, в восемнадцать раз больше Солнца на земном небе.

Четыре пятых массы тарельника спрятаны под землёй, в толстом клубне‑термосе с пробковой кожурой. А наружу выходит толстый гидравлический ствол‑шарнир с одной‑единственной вогнутой параболической чашей метра на три в поперечнике. Изнутри эта «спутниковая тарелка» угольно‑чёрная с сизым металлическим отливом: ближний инфракрасный свет её четырёхступенчатые фотосистемы съедают всей поверхностью чаши, а длинноволновое тепло и остаточный поток зеркальная кожа фокусирует точно в геометрический центр — туда, где в плотном световом пятне торчит толстый бордовый початок с нежными ферментами, семенами и, возможно, теми самыми редкоземельными комплексами. Даже когда вокруг посвистывает морозный утренний ветер, в фокусе параболы вокруг початка царят уютные плюс двадцать пять тепла.

Причём утренними днями этот лес не тратит драгоценное время на то, чтобы вырастить свои тарелки с нуля. Наши заполярные камнеломки и карликовые ивы давно подсказали решение: будущий лист формируется внутри подземной почки ещё в конце прошлого дня и всю ночь лежит под землёй сложенным, как парашют. Едва рассвет прогревает почву, клубень открывает клапаны и под давлением в несколько атмосфер бьёт в сложенную почку тёплую воду из глубинных корней. Лес вырастает из‑под грязи за считанные часы с влажным скрипом и щёлканьем, а высокий уровень углекислоты в воздухе (1%, как в древних полярных лесах Земли эпохи эоцена) работает как мощнейший допинг: не зная фотоожога и не закрывая устьиц на сон, чёрные чаши сто суток напролёт гонят крахмал под землю.

Красиво? Пока вы не поставили рядом с этим лесом жилой модуль экспедиции. Потому что под землёй у тарельника раскинута сеть корней, которые через кальциевые каналы чувствуют перепад температуры в тысячные доли градуса и растут на любое тепло, чтобы перехватить геотермальный ручей или высосать соседский клубень. За две недели стоянки корни со всей округи, как слепые удавы, сползаются к тёплому днищу базы и силовым кабелям, пролезают в малейшие щели и, набухая от воды, рвут уплотнители не хуже гидравлических домкратов.

Но ещё коварнее второе растение, которое облюбовало каменистые склоны выше по плато — стекломох, или «кварцевый ёж». Это полная противоположность тарельнику: приземистый, от полуметра, до нескольких метров, бугор, намертво припаянный к базальту, который вообще отказался от наружных листьев и зимней спячки. Его поверхность состоит из толстой, мёртвой теплоизоляционной «шубы» — переплетённого войлока из полых сухих волокон и застывшей кремниевой пены, природный аналог стекловаты и аэрогеля. Сквозь его теплоизоляцию во все стороны торчат тысячи прозрачных игл из чистого кремнезёма, вроде стеклянных спикул океанической губки. Эти кварцевые стержни работают одновременно и как колючки, и как живое оптоволокно: днём они ловят багровый свет карлика под любым углом и без потерь гонят его внутрь купола к тёплой фотосинтезирующей мякоти, а стодневной ночью купол задраивает поры и переключается на хемосинтез, подсасывая водород и сероводород из тектонической трещины под подошвой.

А для человека в утреннем тумане или под порошей такая живая колючая кочка — настоящая противопехотная мина: шуба не выпускает наружу ни градуса тепла, так что в тепловизор стекломох неотличим от холодного камня, а часть его кварцевых игл внутри полая и залита под давлением горячей серной кислотой, побочным продуктом ночного серобактериального обмена. Стоит оступиться на скользком склоне и навалиться коленом или ботинком на неприметную «кочку», как десятки стеклянных шприцев с хрустом пробивают плотную ткань, обламываются в теле и впрыскивают под кожу едкую кислоту.

И всё‑таки у этого колючего, неприступного термоса есть одна удивительно важная роль для жизненного цикла существ: именно внутри стекломоха переживают стодневную ночь детёныши самого крупного хищника планеты нулевика. Ведь они появляются на свет мягкими и совершенно беззащитными, у них ещё нет ни аэрогелевой брони, ни спинного лабиринта, охлаждающего выдох. На ночном морозе они бы погибли за минуты. Поэтому перед самым закатом беременная самка находит на скалах старый, двухметровый купол стекломоха и, не обращая внимания на впивающиеся в морду иглы, вскрывает его макушку. Она вычищает внутри тёплую парниковую колыбель, бережно помещает туда новорождённых, сама забирается к ним и наглухо затыкает пролом собственной бронированной спиной, как живой пробкой. Все сто дней ледяной тьмы мать не ест: её наружная броня леденеет под ударами пурги и заносится колючей снежной крупой, а внутри, в двадцативосьмиградусном тепле колыбели, малыши пьют густое, как топлёное масло, молоко, богатое кремнием и железом — строительным материалом для их взрослой тепловой защиты.

Однако главные нахлебники у этих живых грелок не нулевики, а местные насекомые, которых астронавты окрестили тепложорками, или пирожуками. На закате жук сливает воду, накачивает себя сахаром и превращается в сухую прозрачную бусинку биологического стекла. Брось горсть таких зимних жуков на камень — зазвенят, как бисер. А на рассвете этот бисер оттаивает за двадцать минут и взмывает в воздух — так что зимой лучше тщательно обстукивать ботинки перед входом в жилой модуль, иначе занесённая на подошвах янтарная крошка через полчаса оживёт в тепле каюты и расползётся по щелям и воздушным фильтрам. Чтобы переговариваться со своими в темноте, на кончике брюшка у жука мигает невидимый человеческому глазу инфракрасный фонарик на 780 нанометров, а чтобы видеть эти вспышки, жук ворует из чёрной растительности бактериохлорофилл и встраивает его прямо в фасетки глаз по рецепту глубоководной рыбы‑дракона.

Но главный прибор пирожука спрятан под крыльями — это копия инфракрасных датчиков нашего земного жука‑пожарника, чующего лесные пожары за десятки километров: тысячи микроскопических хитиновых сфер, доверху залитых водой. Как только на сферу падает тепловой луч в диапазоне двух‑трёх микрометров (пик излучения бурого карлика, нагретых чаш тарельника, да и любого тёплого тела), капелька воды внутри мгновенно расширяется и бьёт по нервному волоску, и жук буквально слышит тепло на ощупь! В природе этот датчик ведёт пирожука либо греться в двадцатипятиградусный фокус чаш тарельника, либо бурить своими армированными железом и кварцем челюстями шубу стекломоха, чтобы добраться до сладкой мякоти. А теперь выпустите в этот лес астронавта без скафандра, в комбинезоне и прозрачном силиконовом наморднике с кислородной трубкой. Свет налобного фонаря жукам не мешает, зато горячий клапан выдоха на маске виден для их фотомеханических сфер за километр. Десятки жуков облепляют прозрачный намордник, им инстинкт подсказывает: «под этой твёрдой тёплой коркой есть вкусная мякоть!», и железно‑кварцевые жвалы начинают с сухим скрежетом грызть маску на лице.

«Утро начиналось долго и несмело. Над заснеженной долиной, скованной стужей, стали меркнуть одна за другой звёзды, а за зубчатой грядой гор затлело багрянцем небо, словно за горизонтом кто‑то принялся раздувать затухающие угли. Проходил час за часом, величаво выплывал огромный тёмно‑медный шар, перепоясанный чёрными лентами облаков. На него можно было смотреть не щурясь, он не слепил глаза и не дарил резких теней, но от него бежала незримая, щедрая волна тепла. И уснувший мир начал пробуждаться. Сначала отсырели и задымились чёрные базальтовые скалы; седой стодневный иней на глазах оседал крупной росой, срывался со склонов в овраги тяжёлым парным молоком. Мёртвые чёрные стеклянные чаши леса оттаивали на припёке, роняли в туман тяжёлые сладкие капли и тихо, беззвучно складывались на оттаявшую землю. А снизу, из согретой земли, уже шла новая волна жизни: глухо вздрагивала и трескалась почва, и сквозь пар утренней слякоти наверх с влажным хрустом пробивались тугие чёрные зонты. Они расправляли свои широкие, влажно блестящие зеркала под бурое светило, точно подсолнухи. В их трёхметровых чашах оживала, оттаивала из ледяного бисера мелкая крылатая живность. Мошкара и гудящие жуки сушили слюдяные крылья от капель росы, перемигивались в полутьме тепловыми, невидимыми, искрами. Всё вокруг торопилось жить, пить талую воду и ловить утреннее тепло. Вот из дымки над каньоном донёсся первый сухой, отрывистый щелчок, затем ещё один, и ещё — точно кто‑то в сырой мгле принялся взводить курки, и дробь сорвалась в высокий металлический свист. Из прогретых восходящим паром разломов поднимались на крыло первые летучие охотники. Прощупывая кислые клубы утреннего тумана эхолокаторами, они неслись один за другим к молодому лесу на перехват пробудившейся мелочёвки.»

Вот мы и добрались до звуков в финале рассветной сцены — сухого щёлканья и металлического свиста эхолокаторов. Если режиссёр вставит такой звук в фильм, критики начнут ворчать: «Ну понятно, опять озвучили сонар подводной лодки для эффекта! Настоящие‑то летучие мыши пищат на ультразвуке, человек их не слышит!». И вот тут я с удовольствием потру руки. Потому что на Земле летучие мыши действительно свистят на частотах от сорока до ста килогерц, выше нашего порога слуха. А на Инфре, где углекислого газа в двадцать пять раз больше, ультразвуковой сонар на сорока килогерцах работать не будет.

Виновата чистая физика газов, на которой в своё время обожглись инженеры ультразвуковых расходомеров. Линейная трёхатомная молекула углекислого газа при сжатии звуковой волной не успевает мгновенно передать энергию в свои изгибные колебания. И возникает так называемая колебательная релаксация. И при давлении в одну атмосферу пик этого акустического поглощения у углекислоты приходится ровно на тридцать—сорок килогерц. В атмосфере Инфры, где углекислого газа процент на равнине и до пяти‑восьми процентов в каньонах, да ещё полно вулканического сернистого газа, высокочастотный ультразвук вязнет, как в вате. Хочешь видеть звуком сквозь углекислый туман на полсотни метров — снижай частоту!

Поэтому летающий охотник Инфры, а астронавты прозвали эту кожистую тварь щелкуном, сдвинул частоту своего радара вниз, на пятнадцать килогерц, прямо в середину слышимого человеком диапазона, как поступили пещерные птицы гуахаро. Из хрящевого рупора на морде щелкун бьёт узким звуковым лучом громкостью в сто сорок децибел: это уровень шума реактивного двигателя на взлёте. Чтобы не оглохнуть самому, крошечная стременная мышца в его среднем ухе за миллисекунду до каждого щелчка механически отсоединяет слуховую косточку от улитки, а через миллисекунду подключает её обратно, к приходу слабого эха. И так сто раз в секунду! Разгоняясь в тумане, щелкун на лету вычисляет доплеровский сдвиг и плавно понижает тон своего свиста, чтобы отражённое от препятствий эхо всегда попадало строго в резонансную ямку его внутреннего уха. Астронавту в тумане даже не нужен детектор, чтобы понять, что его взяли на прицел: он собственными ушами услышит, как редкие щелчки за спиной вдруг срываются в пулемётную трель и переходят в давящий металлический свист, от которого мелко дрожит пластик маски на лице.

Как эта летучая бестия не задыхается в каньонах? Я позаимствовал для неё инженерное решение у горного гуся, спокойно машущего крыльями над вершиной Эвереста: сквозные лёгкие. Грудная клетка щелкуна устроена как прямоточный воздуховод: в полёте встречный напор воздуха залетает в раструбы под клювом, продувает неподвижные трубчатые лёгкие строго в одном направлении и со свистом сбрасывается через щели под крыльями, попутно охлаждая изнутри голову. Зачем? Глаз у щелкуна нет вовсе. Вместо них поперёк широкого плоского лба выстроена дуга из шести глубоких лицевых ямок, как у гремучей змеи. На дне каждой ямки поверх воздушного кармана натянута тончайшая пятнадцатимикронная мембрана, на которой сидит тысяча терморецепторов - инфракрасная матрица, чувствующая перепад температуры в одну тысячную градуса. А ей для работы нужен перепад температур.

Правда, тут есть нюанс. Поставить в такую ямку хрусталик нельзя, любая водянистая линза непрозрачна для инфракрасных лучей на десяти микрометрах. Значит, ямка работает как камера‑обскура, через небольшое отверстие. И на ИК матрицу попадает не резкая картинка, а размытое тепловое пятно. Как же при такой замыленной матрице бить без промаха? Оказывается, картинку улучшает математика в мозгу, «виртуальная линза», совсем как наша вычислительная фотография. Мощная нейросеть в зрительном бугре сравнивает края перекрывающихся засветок на соседних пикселях, и на лету решает задачу деконволюции, восстанавливая из мутного пятна чёткий контур цели. Правда, жрёт этот биологический видеопроцессор столько энергии, что на стодневную ночь пещерные щелкуны пользуются приёмом нашей бурозубки: перед спячкой они буквально растворяют часть собственной черепной коробки и ужимают мозг на четверть, отключая бесполезную «виртуальную линзу» до утра.

Может, инопланетян в сценарий добавим, спросит режиссёр. Ну, как в "Чужих"? Знаешь, старик, отвечу я, на этой планетке, где мозги растворяют по ночам, на злобный внеземной разум надежды мало. Ладно, скажет режиссёр, значит, в разгар дня, когда туман рассеется и пригреет чёрное солнышко, астронавты, наконец, переведут дух? Как бы не так! К шестидесятым суткам, когда огромный багровый шар поднимается к зениту, воздух, скалы и чаши леса прогреваются местами до сорока градусов. В этот момент на Инфре наступает великая полуденная слепота, местная сиеста. Тепловой контраст падает в ноль, тепловизоры превращаются в бесполезные железки. Слепнут и ИК матрицы летающих щелкунов, и они стаями прячутся от дневной засветки в ледяные карстовые шахты.

Казалось бы, вот оно, безопасное окно! Но именно тут отсутствие герметичных скафандров играет с людьми самую злую шутку. В сорокаградусную духоту человек обливается потом, а с каждым выдохом обратный клапан его кислородного намордника выбрасывает облачко пара из лёгких, насыщенное ацетоном, молочной кислотой и чужеродной земной органикой.

А в мире, где ветер сто дней подряд дует в одном направлении, из ночного полушария в дневное, запахи не развеиваются, а плывут узкими многокилометровыми струями. И на смену ослепшим тепловым охотникам в раскалённый полдень выходит зверь, которому вообще плевать на свет и тепловизоры — приземистая длиннотелая ищейка, нюхач. На её плоской, широкой, как крыло акулы‑молота, голове ноздри разнесены на сорок сантиметров в стороны, а над ними раскрываются два влажных перистых гребня, способных поймать единичные молекулы пахучего вещества на кубометр воздуха. Сравнивая концентрацию на левом и правом гребне, нюхач строит стереоскопическую карту запахов за пять километров против ветра, на ста метрах слушает шаги и пульс человека через грунт мягкими подушечками‑геофонами на лапах, а с десяти метров пеленгует электрорецепторами на челюсти работающие аккумуляторы рации и фонаря на поясе.

И когда эта тварь выплёвывает по ветру струю летучего едкого эфира, природного слезоточивого аэрозоля, тот просачивается под край потной маски, бьёт по глазам и гортани, и у человека срабатывает рефлекс: содрать с лица душащий намордник, чтобы откашляться и вдохнуть полной грудью... А на зимовку этот солдат химической войны уходит под землю, к тёплым клубням зимующей растительности, переохлаждает жидкую кровь до минус трёх градусов, как арктический суслик, раз в двадцать суток пробуждаясь от анабиоза на короткие часы дремы, чтобы увидеть яркие сны, да освежить собственную память.

Впрочем, пока вся эта оседлая братия стекленеет, прячется в кварцевые термосы и растворяет ненужные ночью мозги, высоко в тёмно-багровых небесах живут создания, которые напрочь отказались участвовать в смене времён года - они от рождения до смерти не видят ни стодневной ночи, ни жарких послеполуденных дней. Экватор Инфры тянется на тридцать четыре тысячи километров, а солнечные сутки длятся двести земных дней, то есть четыре тысячи восемьсот часов. На Земле терминатор несётся по экватору со сверхзвуковой скоростью тысяча шестьсот семьдесят километров в час, и угнаться за солнцем можно только на самолёте. На Инфре полоса рассвета ползёт по экватору со скоростью семь километров в час, а в умеренных широтах и того медленнее.

И этим подарком небесной механики воспользовались вечные кочевники Инфры — длиннокрылые солнцегоны. Чтобы всю жизнь лететь за рассветом и успевать растить потомство, они отказались от хрупких яиц, которых нужно неделями высиживать, и подобно нашим крыланам, перешли на живорождение, встроив беременность в график перелётов.

Жизнь солнцегона разбита на пятидесятисуточный ритм — четыре кочевья за двухсотсуточный год, по четверти глобуса за один перегон. Вынашивание детёныша идёт во время десятидневного беспосадочного перелёта: пока самка машет крыльями, дармовое тепло её полётных мышц служит внутренним инкубатором. Приземлившись на двадцать пятые сутки местного утра, когда мерзлота только оттаяла, а из грязи полезла утренняя растительность и мошкара, самки сразу рождают зрячих птенцов в кожистую складку‑гамак на груди. Впереди у них больше месяца светлого дня без ночных перерывов, и родители круглосуточно откармливают детёнышей белковой кашей из насекомых и жирным «зобным молоком», как у фламинго и пингвинов. А через сорок суток, когда накатывает полуденное пекло, вся стая вместе с вставшим на крыло молодняком взмывает в небо и десять суток летит вдогонку за ушедшим рассветом со скоростью тридцать — тридцать пять километров в час, спя прямо на лету поочерёдно левым и правым полушарием мозга, как земные фрегаты. Летя впятеро быстрее терминатора, стая буквально отматывает местное время назад, как пассажир самолёта, летящего на запад: прямо у птиц над головой багровый шар на небе медленно пятится из зенита обратно к горизонту. За десять дней перелёта стая перекрывает четверть окружности планеты и снова садится в свой любимый двадцать пятый день утра.

«К середине долгого дня мир вокруг замирал в вязкой, парниковой истоме. Огромный вишнёво‑медный шар стоял теперь высоко в зените и, казалось, совсем перестал двигаться: размытые, еле различимые тени не двигались. Воздух прогрелся до густой комнатной духоты, напитанной углекислотой и пряной болотной прелью. Чёрный лес на плато давно сомкнулся плечом к плечу; тысячи зеркал, выстроенные под одним углом к светилу, без сна и отдыха пили незримый жар, и в тишине было слышно, как внутри их толстых стволов глухо чавкает и булькает густой сахарный сок, уходящий в подземные кладовые. Снизу, со стороны плоской равнины, на берег день за днём накатывала тёплая вода: неторопливый прилив заливал вчерашние отмели. Под водой оживали чёрные плети кабельных болот, и то тут, то там со дна с тихим чмоканьем выныривали полупрозрачные водородные пузыри со спорами. Они неспешно поднимались в багровое небо, выстраивались в длинные ленивые караваны и плыли по ровному ветру к далёким горам, изредка вспыхивая в низких тучах тихими голубыми зарницами. На раскалённых скальных террасах то и дело разносились глухие, похожие на выстрелы винных пробок хлопки — это лопались от внутреннего брожения перезревшие купола стекломоха, выбрасывая в марево султаны кислого пара и горсти семян. В поднебесье становилось пусто и тихо. Высокий металлический свист и трели стай щелкунов редели и затихали, ослепшие от зноя стаи одна за другой ныряли в прохладную черноту карстовых колодцев - дремать до сумерек. Высоко в багровой вышине тянулись на запад вечные кочевники-*солнцегоны*, несясь вдогонку за ускользающим утром. А внизу, в наступившем безмолвии, из‑под переплетённых корней тарельника выбралась приземистая длиннотелая тень с плоской, как у рыбы‑молота, головой. Она подняла морду против горячего, словно из печи, ветерка, развернула над ноздрями два влажных перистых гребня, поймала ими тонкую пахучую нить и лёгкой рысью умчалась сквозь багровый жаркий полдень.»

Живя в таком мире, где сумрак сменяет стодневную ночь, а ночь — снова сумрак, начинаешь понемногу привыкать к его ритму. Привыкаешь к тому, что долины чёрных зеркал долгий стодневный день безмолвно и синхронно поворачивают гигантские чаши вслед за тёмным светилом, поскрипывая от натуги, как мачты старого парусника, чтобы потом закоченеть на закате. Перестаёшь вздрагивать от сухого стрекотания и щелчков в непроглядной мгле, от бесшумных голубых сполохов под облаками, от запаха мокрого железа, который ветер гонит с наступающего моря. Входит в привычку обстукивать ботинки от звонкой янтарной крошки перед входом в тёплый тамбур и светить фонарём на валун, прежде чем присесть на него. А однажды утром с улыбкой наблюдаешь в бинокль за играющими детенышами возле старого расколотого купола. Их роговые щитки ещё не успели сомкнуться до конца, в тепловизоре они светятся тёплыми розовыми полосками на пузе. Они неуклюже, но азартно гоняют низко плывущий над землёй нелопнувший с прошлого дня чёрный водородный пузырь, пока рядом неподвижным камнем застыла их невидимая в инфравизор мать. Дети есть дети, в любом мире.

Нет ничего такого, к чему в конце концов не притерпелся бы человек. И всё‑таки нам, выросшим под ярким светильником спектрального класса G2 и высокими голубыми небесами, было бы там неуютно. Когда поднимаешь глаза к огромному, багровому шару за полосами бурых туч, срабатывает древняя земная память. Для нас этот угасающий тусклый свет — сигнал осени, вечера, скорого конца. Словно мы гостим у дряхлого старика, клюющего носом перед догорающим камином. И по отношению к коричневому карлику глаза нас, в общем‑то, не обманывают. В отличие от красных карликов, прижимистых звёзд‑долгожителей, которые будут экономно цедить свой водород триллионы лет, бурый карлик так и не смог раскочегарить в недрах термоядерную топку. Быстро проев в юности запасы дейтерия и лития, он обречён медленно остывать, теряя градус за градусом, и жизнь на Инфре держится не столько на его тусклом свете, сколько на тепле и неутомимом гравитационном прессе, мнущем каменную кору планеты и не дающего промёрзнуть её недрам.

Большой космос ведь тоже давно перевалил через свой ослепительный полдень и спустился в «зелёную долину», переходную полосу между голубым облаком молодых, бурно рождающих звёзды галактик и красной зоной угасающих миров. Светила, вроде нашего Солнца, скоро станут редкой, расточительной роскошью уходящей эпохи. Впереди у Вселенной долгие сотни миллиардов лет на скудном световом пайке, остывающих углей карликов и приливных миров у тёмных субзвёздных гигантов. И значит, эта угрюмая багровая планета, где леса жадно ловят крохи света параболическими зеркалами, болота качают ток из руды, а звери берегут тепло за аэрогелевой бронёй, вовсе не кунсткамерный уродец с галактической обочины. Это черновик нашего будущего: репетиция того режима жёсткой экономии дряхлеющей Вселенной, в которой жизни придётся существовать, когда погаснут яркие звёзды.

Впрочем, заламывать в отчаянии руки рано; тепловая смерть еще не наступила. Всё это мысленный эксперимент: хотелось проверить, какую жизнь вообще можно выстроить под чёрным солнцем, если натягивать наивный киношный сценарий ужастика на темный глобус приливной планетки, не нарушая законов физики слишком грубо. И конечно же, на каждом шагу мне приходилось вытаскивать рояли из кустов — и кислород из электролиза, и многоступенчатый фотосинтез, и пиритовую броню. Надеюсь, никто не спросит, выходя из кинозала, как это нулевик, сидя неподвижно сутками в засаде, умудряется прятать собственное тепло, не выдавая себя? Загадка...